На календаре 2 сентября. Вчера тысячи школьников по всей стране вновь услышали заливистый звонок на урок – первый в этом учебном году. А мы открываем сезон новостями от ребят, которые однажды стали участниками детского спецрейса «Поезда надежды». Это лето для них выдалось очень напряженным: наши бывшие подопечные сдавали выпускные экзамены, проводили долгие часы в раздумьях о том, куда же всё-таки пойти учиться, проходили сложные вступительные испытания…

Какие профессии предстоит освоить ребятам?

ПОЕЗД НАДЕЖДЫ

С Катей из Нижнего Новгорода мы познакомились весной 2019 года. Девочка мечтала стать учителем музыки, но тогда еще не знала, продолжит ли учебу в школе после 9 класса. Кажется, Катюша всё-таки рискнула пойти за мечтой…

Корр.: Почему решила не продолжать в школе обучение?

Катя: Думаю, в колледже намного интереснее учиться. Новые предметы…

Корр.: Ну и люди новые тоже!

Катя: Да, я уже познакомилась с некоторыми.

Корр.: На экзаменах?

Катя: Да.

Корр.: Ты в итоге куда подала документы?

Катя: Я подала в Губернский, у меня зачет по вокалу, по ритму и по слуху. И я в Балакирева подавала. Я там не прошла по баллу. Подала в НТТ – это Нижегородский технический техникум.

Корр.: У тебя во всех специальности связаны с музыкой?

Катя: Нет, нет. Там парикмахер и декоративные работы.

Корр.: Помнишь, с каким настроением шла на экзамены?

Катя: Да… очень боялась.

Корр.: Как думаешь, ты одна там такая была?

Катя: Да нет, конечно. Мне кажется, таких много было.

Корр.: Вообще как проходит экзамен?

Катя: Меня позвали в кабинет, спросили, почему именно сюда подаю. Потом они сказали: «Иди пой». Я им спела. Сыграли мелодию – я должна была ее повторить. И по хлопкам ритм проверяли. Потом сказали: «Ну всё, спасибо, идите». А потом они это обсуждали, а я стояла за дверью слушала.

Корр.: И что они там говорили?

Катя: Я помню то, что они сказали, что я чисто интонирую, «на максималках» спела. И поставили зачет.

Корр.: А что ты пела?

Катя: «Там нет меня».

Корр.: А в Балакиревском – там то же самое?

Катя: Там просто надо было две песни спеть и всё.

Корр.: И ты пела…

Катя: «Останусь» («Город 312») и «Там нет меня» тоже.

Корр.: Но песни ты такие непростые выбрала.

Катя: Да. Очень разные у всех песни. Кто-то вообще пел «Выйду ночью в поле с конем»…

Корр.: А что всё-таки для тебя волнительнее: сам экзамен или ожидание результата?

Катя: На самом деле, сам экзамен, потому что насчет результатов я уже не парилась, я была готова, что у меня незачет, в итоге посмотрела – у меня зачет.

Корр.: Вера в себя – она, наверное, тоже немаленькую роль играет?

Катя: Да.

Пока исполнение Катюшиной мечты о преподавании музыки откладывается. По результатам приемной кампании девочка поступила в техникум. Может быть, Кате не хватило знаний или самодисциплины, чтобы достичь желаемой цели. Или поддержки семьи, которой пока нет в жизни нашей подопечной?..

Как бы то ни было, мы надеемся, что Катя не потеряется в новой для нее – уже почти взрослой – жизни. И всё-таки не забудет о своей мечте!

Неожиданная весточка пришла от Ангелины. Ее судьбоносный рейс состоялся прошлой осенью. Напомним, теперь девочка живет в московской семье и мечтает стать врачом-неонатологом. Вот только Геля долго сомневалась: идти в 10 класс или всё-таки сначала получить средне-специальное образование?

Ангелина: Я решила поступать после 9 класса. Очень-очень рада, что Галина и Андрей меня поддержали в этом, помогли мне. С экзаменами было непросто, но всё это позади, и я поступила в Свято-Дмитриевское училище. Очень-очень этому рада! Это для меня, наверное, самый лучший колледж, который я видела! Учиться там 4 года. И специальность я буду получать – «Сестринское дело».

Сережа – первый пассажир детского рейса «Поезда надежды» – как и Ангелина, живет в Москве. Недавно он заглянул к нам в редакцию и не просто так, а с новостями!

Корр.: Сереж, чего прическа-то такая – под «первый номер»?

Сергей: У призывников есть такая традиция – наголо бреют тебя сразу. С первых минут, после того, как проходит мандатная комиссия, и ты узнаешь о том, что ты зачислен. Вот у нас, получается, мандатная комиссия в 11 утра прошла, а в 11:30 я уже волосы сбрил. Там же насадка, всех – бррр! – под одну и ту же. Учитывая тот факт, что это факультет Министерства обороны, ты же как призывник, получается. Срочник. Нас 47 человек на факультете, будем учиться на Маяковской.

Корр.: Чему учиться-то будете?

Сергей: Военной журналистике.

Пока не начались первые занятия, наш будущий коллега проходил «Курс молодого бойца». И даже для Сережи – парня с кадетским прошлым и выпускника военно-музыкального училища – он стал проверкой на прочность.

Корр.: Военкоров тоже гоняют? Будущих?

Сергей: Конечно! «Курс молодого бойца» – он не зависит от того, на какой факультет ты поступил. Будь ты переводчиком, будь ты специалистом по военно-политической работе или же прокурором, или следователем. Курс для всех един. Вот вчера, например, у нас была тактика. Мы рыли окоп. Каждый под свой рост, соответственно. Там 70 сантиметров в глубину, нормативы там: 25 минут – отлично, 27 – хорошо, 32 – удовлетворительно. Больше 32-х – неудовлетворительно. Я копал как в последний раз. Я вылез из этого окопа, я был весь в земле! И у нас есть такие штуки – называется «планшет». В которых ты хранишь книги, свои какие-то тетради с записями, канцелярию. У каждого есть компас, вдруг там тебя закинут, и ты такой – о! Север там! Пойду! В общем, я пока рыл, у меня этот планшет открылся, и в него земли накидало. Вообще полный планшет земли.

Корр.: Когда мы с тобой познакомились, ты планировал поступать в военно-музыкальное училище, планировал сделать это сам. Как думаешь, тебе это удалось бы?

Сергей: Нет. Не удалось бы это мне по ряду причин. Во-первых, я в себя не так верил, как поверил в себя в семье. Во-вторых, у меня не было там таких педагогов, которые меня подготовили бы на должном уровне. Там был классный оркестр, я не спорю. Но уровень знаний, который у меня был на тот момент… Я когда встретился с Игорем Михайловичем Халиловым, он мне говорит: «Какое у тебя любимое произведение?» Я говорю: «Синий платочек!» Он говорит: «А кто автор?» И тут я… «Извините, я не знаю». Я просто запомнил этот момент. Незнание порождает многие печали. Я тогда реально взгрустнул. Главный военный дирижер спрашивает меня, а я не знаю ответа. Это показало мне на тот момент уровень моих знаний. И в тот момент моя вера в себя – она пошатнулась.

Корр.: А почему ты всё-таки решил не продолжать свою музыкальную карьеру? Ты собирался, помню, в консерваторию поступать после военно-музыкального.

Сергей: Собирался я поступать в консерваторию, когда был на первом курсе, когда еще не до конца углубился в эту профессию. По прошествии двух лет, то есть в начале третьего курса я для себя определил, что музыка – это не то, на чём я должен остановиться. Сейчас поступил сюда и… это новая атмосфера, это новые люди, это новые предметы, это какие-то новые знания. Самое лучшее испытание – это которое ты сам себе устроил. И поэтому я решил, что Министерство обороны – это способ, наверное, понять, что ложно, а что действительно есть… ну для меня лично.

Мы хотим пожелать вчерашним абитуриентам – Кате, Ангелине и Сергею – успешной учебы, новых друзей и, конечно, счастливого будущего!

Когда мы берем интервью у воспитанников детских домов, то часто спрашиваем ребят, кем они хотят стать, когда вырастут. И нередко слышим вот такие ответы:

Богдан (12 лет, Магаданская область): Поваром хочу стать.

Алина (12 лет, Амурская область): Пекарем на фабрике.

Дима (13 лет, Челябинская область): Я хотел бы водителем трамвая…

Даша (9 лет, Амурская область): Я думаю, парикмахер.

Сережа (14 лет, Красноярский край): Плотником.

Даша (13 лет, Кемеровская область): Повар-кондитер.

Ребята понимают, что уже скоро им придется жить, рассчитывая только на себя. И ориентируются на специальности, которые быстрее можно освоить, чтобы начать зарабатывать.

Но есть и те, кто выбирает профессии, требующие долгого обучения. Вот, например, 13-летняя Тоня из Магаданской области сказала, что хочет стать ветеринаром.

Корр.: Скажи, Тоня, а почему ты хочешь лечить животных?

Тоня: Мне нравятся животные.

Корр.: А какое тебе больше всего нравится?

Тоня: Мне больше всего нравится медведь.

Корр.: Медведь? Он же страшный! Большой! Не боишься?

Тоня (после паузы): Боюсь!

Корр.: Но лечить всё равно будешь? Если заболеет мишка?..

Тоня: Да.

А Данилу из Челябинской области уже 15.

Корр.: Ты думал, кем ты хочешь стать?

Данил: Хотел пойти на архитектора.

Корр.: Что нужно для того, чтобы стать хорошим архитектором?

Данил: Я думаю, нужно хорошо рисовать, знать математику с физикой.

А вот что говорит о своем будущем 13-летний Рома из Иркутска.

Рома: Я задумался стать строителем.

Корр.: А ты хотел бы что строить?

Рома: Дома!

Корр.: Как думаешь, Ром, что нужно для того, чтобы стать строителем?

Рома: Нужно очень много учиться, чертить.

Хорошо, что эти мальчишки и девчонки понимают: нужно старательно учиться, чтобы стать настоящим профессионалом. И в одиночку этот путь пройти будет трудно. Да и мечты других ребят – о профессиях, казалось бы, не таких сложных – могут не осуществиться без помощи неравнодушных, близких людей.

Тех, кто готов всерьез подумать о том, чтобы принять в свою семью кого-то из подопечных проекта «Детский вопрос», мы приглашаем на наш сайт. Там, в разделе «Лист ожидания» – сотни анкет и фотографий ребят, которым очень нужны родители.

***

Большинство воспитанников детских домов – школьники. Но тема, которую мы хотим поднять сегодня, касается не только сирот. Ведь они ходят в те же школы, что и все остальные их ровесники. А значит – проблема эта общая.

Окончание прошлого учебного года было омрачено трагедией, которая произошла в казанской гимназии №175. Интернет-пользователи и журналисты подсчитали: в течение последних 7 лет жертвами школьных стрелков стало больше 30 человек, а количество пострадавших перевалило за сотню. Так что же, школа – больше не безопасное место?

РЕБЕНОК В ОПАСНОСТИ

В мае родительские интернет-сообщества буквально кипели. Эмоций было много: сочувствие пострадавшим казанским гимназистам и их родственникам, страх за своих детей, ненависть в адрес стрелка… И, конечно, негодование: как вообще такое допустили?

Но прошло чуть больше трех месяцев – и в родительских чатах совсем другие темы: как оформить «школьные» 10 тысяч, хватит ли их на всё необходимое к учебному году, где найти хороших репетиторов…

Недавно мы поговорили с жительницей Казани Вероникой. У нее две взрослые дочери, и еще двое детей учатся в средних классах школы: кровный сын и дочка, которую 10 лет назад она привезла с «Поездом надежды» из Новокузнецка.

Корр.: Вероника, изменилось ли в Казани отношение к безопасности в школе? Что-то усилили, улучшили?

Вероника: Насчет «усилили» не могу сказать. Недавно читала заметку, что частные охранные предприятия не будут охранять, так как это намного дороже. Школы не могут себе позволить сами оплачивать. Для родителей тоже нагрузка возрастет. Потому что всё равно же родители оплачивают услуги охраны. Пока только вот дедушки на входе стоят. Ну рамки стоят с металлоискателем. Но насколько они работают? Вот получилось же, что рамки не останавливают никого!

Корр.: Ну да.

Вероника: Поэтому не могу сказать, не знаю. Что-то они придумывают там, конечно. Я боюсь, что по родителям ударит.

Корр.: Ну вообще есть какая-то нервозность, страх какой-то? Или как обычно?

Вероника: Нет, нет. У нас обычно. Не знаю, как дети из той гимназии. Конечно, для них, наверное, это очень страшно. Для наших – так, по касательной прошло. Слава богу, у нас вот никого знакомых, близких, не было. Знакомые знакомых – да, дети учились в этой школе. Там даже кто-то есть среди пострадавших. Так вот у нас личных знакомых не было. Конечно, в ту школу возвращаться, наверное, очень тяжело.

Корр.: Но среди детей это как-то не обсуждается, да?

Вероника: Нет, нет. Дети более спокойно отреагировали. Ну психика немножко другая у детей, она закрывает же какие-то моменты тревожные. Новый день наступает – и у них уже проходит это всё.

А что же чиновники и законодатели? Они тоже всё забыли или всё-таки что-то предприняли? Появились ли какие-то дополнительные инструкции для школ? Этот вопрос мы задали Евгению Олеговичу Петрову (ФИО эксперта изменены по его просьбе). Он офицер в отставке, имеет опыт работы в охранных структурах, а сейчас преподает в школе «Основы безопасности жизнедеятельности».

Е. Петров: Дело в том, что инструкции – они были изначально. То есть инструкции, которые написаны для охраны школы, для различных действий при чрезвычайных ситуациях возможных. В принципе, вот эти вот стрелки – это можно приравнивать как захват заложников. Действия детей практически те же самые должны быть. То есть мы обучаем детей, как они себя должны вести при захвате заложников (не дай бог, конечно, чтобы это случилось).

А вот что по этому поводу говорит юрист, специалист по семейному и детскому праву Антон Жаров.

А. Жаров: Каждый раз, когда происходит какая-нибудь криминальная история в школах или в детском садике – неважно где, в каком-то ведомстве, в любом, это ведомство тут же отвечает инструктивными письмами, директивными всякими указаниями и так далее. Существует не одно, не два, там, а уже к десятку близится различных указаний Федеральной службы безопасности для школ, Министерства по чрезвычайным ситуациям, не говоря уже о Минпросе, который часто и много по этому поводу пишет. Региональные все органы, все по этому поводу пишут: усилить бдительность, контролировать и так далее, и так далее.

Корр.: А как конкретно – пишут?

А. Жаров (после вздоха): По рекомендации Министерства чрезвычайных ситуаций каждое учебное заведение должно быть ограничено забором, который должен быть прозрачным, то есть через него должно быть видно, что происходит внутри. Что логично, потому что эмчеэсовец, увидев чрезвычайную ситуацию, должен понимать, там, он к ней должен подходить или не должен, или там всё в порядке. По рекомендации службы безопасности Российской Федерации забор должен быть непрозрачным. Выходят из этой ситуации… знаете, есть такое стекло полупрозрачное, плексиглас называется, они делают хороший забор решетчатый, и натягивается поверх этот плексиглас. Сказать, что он непрозрачный, нельзя. Сказать, что через него что-то видно – тоже нельзя. Ну что, вот умеют у нас люди выходить из положения.

Заборы такие действительно появились. Вот только помогут ли они защитить детей? Антон Алексеевич в этом сомневается.

А. Жаров: Не существует вообще никакого способа уберечься от маньяка. Ну кроме обычной загородки, которая у вас уже есть и сегодня, от человека психически больного вы ничем не убережетесь: он встанет напротив школы на высокое место и будет стрелять в окна. Что вы будете делать?

Законодатели, видимо, тоже задались этим вопросом. И ответили на него ужесточением правил владения гражданским оружием. Евгений Олегович поддерживает такое решение.

Е. Петров: Правильно сделали, что оружие разрешено с двадцати одного года приобретать сейчас. Но! Я бы еще сделал не просто с двадцати одного года, а только тем, кто отслужил в армии.

А вот Антон Жаров считает, что ужесточение закона об оружии мало что даст.

А. Жаров: Если вы вводите какие-то ограничения, до определенного момента они хороши. Но после определенного момента они бессмысленны, потому, что человек, который любит охотиться, не может купить себе легально ружье…

Корр. (подхватывает): Он купит его нелегально.

Антон Жаров. Фото с сайта http://zharov.info/

А. Жаров: И он поедет стрелять эту косулю в дальние дали Тюменской области, никого не спросясь, и всё равно как-нибудь его провезет. Ну не на самолете, ну в машине. Поэтому здесь нужно осторожно подходить к ограничениям. На мой взгляд, еще большее ужесточение, оно должно иметь какой-то предел над собой. Если мы просто будем ужесточать, мы будем толкать законопослушных, нормальных граждан в ситуацию нелегального поля. И это никак не изменит ситуацию со всякими стрелками, потому что… ну мы не разоружим полицию, мы не разоружим Росгвардию, у них у всех есть дети, эти дети сходят с ума в той же процентной части, как и у всех остальных людей, поэтому мы никак это не изменим. А потом, если завтра он сделает самострел? Я не хочу по радио рассказывать, как мы с мальчишками делали, но поверьте, ничего сложнее, чем посещение двух ближайших магазинов, для этого не нужно было. И что? Давайте сейчас отменим… чего? Магазины? Мальчишек? Бессмысленные есть какие-то вещи.

Единственный способ предупредить подобное поведение от собственных учеников (а именно они стрелками-то у нас ходят – вчерашние ученики или действующие ученики), это быть с ними близким, это иметь с ними контакт, это постоянно с ними разговаривать, тогда вы на дальних подступах почувствуете, учитель ли это будет, психолог ли это будет, ну, про родителей я уже молчу, но вы на дальних подступах поймете, что что-то зреет, и сможете предотвратить эту трагедию в девяносто девяти процентах случаев из ста.

Евгений Олегович тоже полагает, что корни проблемы лежат во взаимоотношениях между учителями и учениками, между школой и родителями.

Е. Петров: Мы очень мало знаем о детях. Если у ребенка присутствует какое-либо психическое отклонение, мы об этом не знаем. Потому что это закрытая информация, в медицинских картах, которые находятся в школе, этого нет вообще. То есть ребенок сейчас может иметь две, три медицинские карты в разных лечебных учреждениях. И, соответственно, что ждать от этого ребенка, мы тоже не знаем. Поэтому вот тоже одна из проблем – это то, что у нас нет взаимопонимания между родителями и учителями. Учитель, классный руководитель хотя бы, он должен знать хоть… ну небольшую информацию о проблемах ребенка. Это раз. Во-вторых, у нас упущено воспитание детей вне школы. Воспитание в плане того, чтоб занять ребенка чем-то. То есть он выходит за ворота школы – чем он начинает заниматься, мы не знаем. Хотя раньше информации было больше. То есть у нас, в принципе, каждый классный руководитель знал приблизительный круг общения своих детей. С кем он, там, общается, какие у него друзья, и так далее, и так далее. А сейчас у нас вот этот вот момент – именно изучение личности ребенка, изучение его взаимоотношения в коллективе – очень упущен. В советское время нас учили проводить социальные опросы в коллективе. То есть мы берем ряд тестов, дети у нас отвечают на эти вопросы, и потом мы на основе этих тестов уже можем выявить и лидера, и управляемого. Кто поддается влиянию чему-либо и так далее, и так далее.

Корр.: А сейчас этого нет?

Е. Петров: А когда?

Корр.: То есть у учителей нет на это времени?

Е. Петров: Абсолютно. У нас же оптимизация всего и вся! Поэтому учителя иногда, там, по две, по три ставки. Человек приходит с работы выжатый, как лимон, нагрузка – ты просто не успеваешь за это время осмыслить. Ты дома уже приходишь, и начинаешь думать – чего еще ты не успел сделать?

Корр.: Еще отчеты писать…

Е. Петров: Да, и отчеты тоже – самое замечательное. Сейчас вот ввели воспитательную работу. Хорошая, с моей точки зрения, вещь. Но я не гарантирую, что с нас не будут требовать сейчас планы по воспитательной работе, которые мы будем составлять и потом предоставлять. Ну будем тогда точно так же формально всё это делать. Меня в свое время учили так: сделал – запиши, не сделал – два раза запиши. (Смеется). Тогда любой проверяющий к тебе приставать не будет. У нас же проверяют почему-то всё это дело по бумажкам. То есть вместо того, чтобы прийти, побеседовать и спросить: «А проводилось это или нет?» – у того же ребенка спросить… у нас: «Дай бумагу!» – «На!» «А, у тебя бумаги нет? Всё, значит, ничего не делаешь!»

Корр.: То есть получается, вместо того, чтобы работать с детьми, все сидят и пишут бумаги?

Е. Петров: Ну, сейчас вроде бы сказали, что поменьше будет писанины.

Корр.: А-а.

Е. Петров: Вроде бы как, не знаю. В свое время у нас школа и обучала, и воспитывала (я имею в виду советское время). Сейчас у нас школа предоставляет услуги…

Смотрите, что у нас получается. Есть ярко выраженные асоциальные дети, которых сразу видно. В свое время (я ничего не хочу сказать, что я призываю обратно вернуть это всё дело) у нас существовали так называемые спецшколы при Советском Союзе. Причем, чтобы попасть туда, нужно было… ну, скажем так, потрудиться на самом деле. То есть туда действительно отправляли детей, которые, можно назвать их так, – социопаты. То есть которые… и стиль поведения, у них, там, и не могли в коллективе ужиться, и так далее, и так далее. И представляли, в принципе, в школе определенную опасность. Было такое на самом деле. Сейчас этого нет, у нас все дети находятся в одной школе. И… ну сами знаете, что дети у нас бывают довольно-таки жестокие. В плане отношения друг к другу. То есть и поиздеваться, посмеяться, то есть ребенка могут довести до такой степени… Мы этого даже не видим, потому что это происходит на перемене, и нам никто об этом не говорил. У него в мозгу переключается: «Раз все против меня, значит, я буду против всех». Что-то надо делать – раз – щелкнуло: нож притащил, начинает резать, грубо говоря, именно в этом состоянии. Вот такое состояние иногда у некоторых детей сразу не проходит. Всё зависит от психологического склада. Он пришел домой, он кипит, кипит, кипит. Ему нужен выплеск этот, да? Он может на своих близких, там, броситься, на кого-то во дворе наброситься. Поэтому это в принципе… это было, это будет, на самом деле.

Так есть ли выход?

А. Жаров: Сложный очень вопрос, который, как мне кажется, требует внутреннего решения на месте. Классный руководитель или, там, классный психолог – человек, который занимается с детьми помимо образования – он не должен быть нагружен всякой ерундой, он должен с детьми проводить какое-то время, чтобы иметь возможность пообщаться и поглядеть в эти самые глаза сумасшедшие. Но если у него этого времени нет, если он пишет только бумажки и отчеты… Если они заняты чем-то не тем, мы получаем результат. Оставьте им возможность заниматься школьными делами, оставьте их в покое! Отчеты всегда нарисуют, а нормальную работу…

Корр. (одновременно): Чтобы у них оставалось время заниматься воспитанием детей, общением с детьми.

А. Жаров: Да.      

И в этом вопросе школьный учитель полностью согласен с юристом.

Е. Петров: Я считаю, что первоочередное здесь даже не усиление охраны, а именно надо начинать-то поглубже копать, как говорится. Не ломать, а переделывать вот эту вот систему взаимоотношений. Ну и, еще раз говорю, самая основная проблема – это то, что всё-таки школу довели до того, что она предоставляет услуги, а не учит и воспитывает, в первую очередь, чем и должна заниматься.

Сегодня в рубрике «Детский адвокат» мы начнем разговор о детях, чье порой неконтролируемое поведение вызывает большую тревогу у взрослых. А разобраться в тонкостях проблемы поможет психоаналитик, доктор философских наук, профессор Ирина Владимировна Егорова.

ДЕТСКИЙ АДВОКАТ

И. Егорова: Если речь идет именно о социопатии, вообще в науке принято два термина. Мы долгое время в нашей науке использовали термин психопатия, а на западе решили, что это не очень толерантно, оскорбляет психически нездоровых людей, и перешли к термину социопатия, но он, наверное, более правильный, поэтому сейчас этот термин используют.

Социопатия отличается от просто девиантного поведения, потому что ребенок может как-то неадекватно себя вести в какой-то непривычной среде, там, социальной. Но, как правило, если среда меняется, то и поведение тоже исправляется, да? Вот и это видно. Или ребенок еще не привык к новой семье или к каким-то новым социальным условиям, может как-то в силу своего характера или гиперактивности отреагировать не очень адекватно. От социопатии это отличается единичными случаями.

Еще профессор Ганушкин, советский, дал такое определение психопатии, которое он обозначил тремя основными признаками, и главный из них – это постоянность подобного рода поведения, то есть когда это не единичные какие-то реакции, а когда такое поведение возникает… ну… с периодичностью определенной и по самым разным поводам. Может быть даже и не очень адекватна поводу такая реакция, как она может показаться взрослым. И второй признак – это когда такое поведение охватывает весь спектр личности ребенка. То есть не просто вот вспышка как ответ на что-то там такое, а именно проявляется везде: там, дома, в социальной среде, где-то еще; по отношению к друзьям, по отношению к родителям и так далее. И третий признак – это акцентуированность подобного поведения, то есть когда оно носит ну ярко выраженный характер, преступающий норму. Это вот определение Ганушкина.

По поводу детской социопатии в современной психологии есть так называемая… ее называют психопатическая триада детская. Она немножко отличается у взрослых и у детей. Если речь идет о детях, то, как правило, на что нужно обязательно обращать внимание? Есть три очень ярких признака, которые тревожные. Они должны быть такой красной лампочкой для всех родителей: каждый сам по себе, но если они в совокупности все три, то это, к сожалению, указывает уже на социопатию.

Первый признак – это немотивированные побеги из дома, так называемое «детское бродяжничество». Здесь я особенно упираю на слово «немотивированное», то есть речь идет не о том, что ребенок подвергается какому-то жестокому обращению, его, там, кто-то обидел, и он сбежал из дома – нет. А просто вот, что называется, из склонности к бродяжничеству. Второй момент – это жестокое обращение с животными и со сверстниками. И третий такой есть момент (он не всегда встречается, но иногда бывает) – это поджоги, которые ребенок устраивает, но поджоги может также заменять просто такое разрушительное поведение, ну вот когда ребенок что-то ломает, портит, причем делает это намеренно, заранее зная, что это причинит боль или неприятность, там, его родителям.

То есть не просто аффективное одноразовое поведение: там, что-то произошло, какая-то ссора – он взял, там, взбесился, что-то сломал, убежал из дома, и это произошло один раз. Это совершенно другое: когда такое поведение повторяется постоянно и является как бы сущностью характера.

Основным таким вот признаком психопатии является полное равнодушие ребенка к чувствам своих родителей и вообще других людей. Социопаты не способны ни сочувствовать, ни любить. И им не свойственны такие вот привязанности человеческие, они не способны к эмпатии. И у них полностью отсутствует понятие совести, поэтому объяснять такому ребенку, что такое хорошо и что такое плохо, и требовать от него правильного поведения на основании морально-нравственных законов бессмысленно. Такие дети никогда не признаются… их могут поймать на месте преступления – они никогда не признаются, то есть они не признают своей вины; они всегда перевалят на другого; они сделают так, что виноват всегда другой, но только не я. Им не присуще искреннее раскаяние, и они всегда считают, что они правы. Что бы они ни сделали, но правы они, а виноваты другие.

Корр.: И что делать родителям, которые, например, обнаружили у своего ребенка перечисленные вами симптомы?

И. Егорова: Вообще сложно увидеть вблизи (особенно в своем ребенке) все эти черты, и еще сложнее понять что это такое, с чем ты имеешь дело. И поэтому многие родители живут с этим, ну объясняя себе, что это вот он растет, какие-то, там, подростковые реакции, это пройдет с возрастом, ну, в общем, всячески оправдывают своего ребенка, закрывают глаза на эту проблему. А потом, к сожалению, начинают бояться собственных детей. Такое тоже часто бывает.

Сделать здесь что-либо очень сложно, потому что социопатия не лечится, это врожденное свойство… непонятно, откуда это, но как патология характера. Знаете, как вот человек рождается с патологией какого-то органа – социопаты рождаются с патологией эмоциональной сферы. Многие ученые считают, что это органические поражения мозга, которые могут возникать либо врожденно, либо вследствие каких-то травм. Кто-то отрицает эту точку зрения, но, в общем, пока явного представления о том, откуда вот это взялось… никто не знает.

Это проявляется с самого раннего возраста, но по-разному. Знаете, это как вот с психическими заболеваниями: оно может проявиться в раннем возрасте, может в подростковом, но, как правило, в подростковом всегда всё вылезает. Это состояние пубертата, полового созревания – всегда вылезают все болезни, которые вот заложены, даже если они не проявлялись в детстве. Но это может быть и в детском возрасте. Значит, период формирования характера к четырем годам у нас заканчивается (по Фрейду), и уже в это время мы можем наблюдать вот эти вот вещи, о которых я говорила: например жестокое обращение с животными, какие-то дикие драки в песочнице, агрессивное поведение по отношению к младшим братьям и сестрам, полное пренебрежение тем, что делают родители (то, что они говорят; то, что они советуют), отсутствие жалости к родителям, к братьям, к сестрам, ну то есть вот такие вот…

Но это люди не сумасшедшие, они не состоят на учетах ни в каких психоневрологических диспансерах, их не лечат таблетками психиатры, то есть это не шизофрения, не маниакально-депрессивный психоз – это именно патология эмоциональной сферы характера. При этом интеллект у него может быть совершенно сохранный, и, кстати, в большинстве своем так и бывает. Социопаты, как правило, выше среднего в интеллектуальном уровне.

Что надо делать? Надо идти к психологу, конечно. Обязательно. Пусть вылечить это невозможно, но это можно скорректировать. На мой взгляд, самое важное здесь всё-таки – это социальная среда, в которой живет ребенок, да, и в которой он воспитывается, и – образование. Это важно! Потому что социальная среда всё-таки формирует вот те запреты, которые социопат по природе своей всё время стремится обходить. Социопат постоянно нарушает запреты, он живет только вот исходя из собственных желаний и удовольствий. Если он видит какие-то препятствия на этом пути, то он их обходит, отбрасывая так вот, не замечая их. И его не очень волнуют последствия, потому что у них ослаблен инстинкт самосохранения. И здесь нужна социальная среда, которая как-то вот поможет ему держаться в рамках. Например, известно, что в традиционных обществах каких-то, где вот у каждого строго определенные социальные роли в семье, и за проступком следует наказание какое-то, социопатов меньше. Они есть, но они просто не проявляют себя так ярко, как, например, в демократических обществах при либеральном воспитании.

Корр.: То есть они всё-таки могут держать себя в руках?

И. Егорова: Они могут держать себя в руках, но у них другая мотивация. То есть вот мы с вами, обычные люди… нас мотивирует какие-то морально-нравственные оценки: мы боимся причинить боль своим близким, мы боимся поступить неправильно, мы боимся кому-то навредить своими поступками или решениями. Их это всё совершенно не волнует, их можно мотивировать только одним – соображением выгоды. Ну вот, например, такому ребенку можно сказать: «Ну вот ты себя плохо ведешь, не слушаешься, но тебе же это невыгодно, – ну как вот психологи, да, работают. – Ну вот зачем тебе это делать? Вот смотри: ты сделаешь то-то, то-то, то-то – какие будут последствия? Ну такие-то, такие-то. Тебя поставят на учет в полицию, ты окажешься в колонии для несовершеннолетних, вся твоя жизнь и карьера будет сломана, тебе это надо? Нет. Ну так будь похитрее, не делай этого. Но не потому не делай, что так нельзя, это плохо, а потому, что так тебе не выгодно». Воздействуя вот на такие сферы, можно найти общий язык с социопатом. И родителям следует в этом случае… как, может быть, его это самого и не коробило изнутри, но обращаться именно вот к таким, низменным формам побуждения.

Корр. (одновременно): То есть оперировать идеями личной выгоды.

И. Егорова: Да.

Корр.: Не морально-нравственными нормами…

И. Егорова: Да. Личной выгоды. Играя на нарциссизме, который свойственен всем социопатам, стараться не поддаваться… социопаты – они все нарциссичны. То есть они зациклены сами на себе. Они совершенно не считаются с другими людьми, и другие люди существуют для них либо как объекты для манипуляций (в том числе и собственные родители… вернее, в первую очередь собственные родители – это объекты для манипуляций), либо они для них просто не существуют… ну, в общем, как объекты. И из этого и следует исходить. То есть нужно выработать какие-то условия психологической защиты в собственной семье, чтобы просчитывать эти манипуляции и стараться на них не поддаваться. Но для этого и родители тоже должны понимать, с чем они имеют дело. Можно выстроить дистанцию какую-то… Ну вот я, например, считаю, что такому ребенку нужно выделить какое-то пространство отдельное обязательно дома, не вторгаться особенно в это пространство, но и ему не позволять нарушать свои границы, то есть вот существовать на каких-то… ну как бы заключить договор, да?

Корр.: То есть такие… взаимовыгодные отношения.

И. Егорова: Совершенно верно. Заключить с ним договор на взаимовыгодных условиях. То есть сказать ему, например: «Дорогой, вот давай ты сделаешь то-то, то-то, и то-то, а за это ты получишь то-то, то-то, и то-то». Это, конечно, очень антипедагогично, это неправильно, но с социопатами по-другому нельзя. Просто потом родители не справятся. По-другому не справятся.

Ну и, конечно же, они должны быть достаточно сильные и волевые, то есть такое поведение – оно не должно быть… знаете, такими истеричными вспышками на выходки вот ребенка-социопата. Потому что он сразу заметит слабость, начнет манипулировать, унижать, и в конце концов родители сами будут его бояться. Здесь нужно проявить твердость, и все вот эти действия – они должны быть очень последовательные, то есть если уж вы приняли решение так себя вести, то нужно так и действовать, чтобы он понимал твердость ваших решений.

Корр.: Спасибо, Ирина Владимировна! Тема эта большая и сложная. Думаю, у наших радиослушателей уже возникли вопросы по ней. Мы обязательно постараемся ответить на них в следующих выпусках радиожурнала.

Продолжение следует…