В нашей стране сейчас около 400 тысяч детей, по разным причинам оставшихся без родителей. Большинство из них живут или у родственников, или в приемных семьях.

Но больше 36 тысяч мальчишек и девчонок воспитываются в казенных стенах. И хотя в последние годы число детдомовцев сокращается, проблема сиротства не теряет актуальности.

Усугубляет ее и то, что ежегодно более 5 тысяч ребят возвращаются под государственную опеку. Большинство возвратов происходят по инициативе взрослых (чаще всего – родственников).

Бывает, что детей изымают органы опеки (как правило – по причине недобросовестного исполнения обязанностей опекунов или жестокого обращения с ребенком).

А случается, что дети и сами высказывают желание покинуть семью.

Конечно, каждый возврат ребенка в детдом – это трагедия. И первая мысль, которая возникает при знакомстве со статистикой: «Надо что-то менять, надо как-то с этим бороться».

Мы уже очень давно следим за острой темой.

Корр.: Идеи, как именно бороться со вторичным сиротством и жестоким обращением, появляются у законодателей регулярно. И цели у них, безусловно, благие.

Вот только конкретные методы столь же регулярно вызывают серьезные вопросы и претензии у приемных родителей и специалистов по семейному устройству сирот.

И. Зотова: Я помню, что еще в 2018 году горячие споры вызвал законопроект, который предлагал ограничить до трех число детей (в том числе кровных) в семьях усыновителей и опекунов; ввести обязательное психологическое обследование всех кандидатов в замещающие родители и членов их семей, а также постоянный психологический мониторинг подопечных и усыновленных детей; ограничить право семей с приемными детьми на смену места жительства и многое другое.

Корр.: После серьезных аргументированных возражений экспертов и общественности законопроект был отклонен. Однако в 2020 году появился новый.

В нём, среди прочего, предлагалось усилить контроль за усыновителями и ограничить их права, но при этом предоставить очень широкие полномочия кровным родственникам детей, оставшихся без попечения родителей. В том числе – не устраивать сирот в семьи посторонних граждан до тех пор, пока не будут получены отказы от всей родни.

Однако ни механизмов поиска родственников, ни сроков, которые эти поиски как-то регламентировали, не предлагалось. Этот законопроект также был отклонен.

И. Зотова: Но сейчас тема снова актуальна…

Корр.: Да. В конце июня в Государственной думе прошел первое слушание еще один законопроект, который может очень сильно повлиять на систему семейного устройства сирот.

В него было предложено внести поправки, повторное рассмотрение должно состояться во время осенней парламентской сессии. Она началась 5 сентября и продлится до конца декабря.

И. Зотова: То есть закон может быть принят буквально на днях?

Корр.: Да. 

НОВОСТИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Мы поговорили о новом законопроекте с несколькими экспертами, которые, к тому же, сами являются усыновителями и опекунами. Например, юрист Ольга Будаева, имея пятерых кровных детей, в 2006 году забрала из детского дома 10-летнюю девочку. Что она думает по поводу предлагаемых нововведений?

О. Будаева: Ну, там есть определенные ограничения по поводу того, что большое количество запрещают. Существенные ограничения по тем гражданам, которые были судимы. Порой бывает так, что граждане судимы были, например, за превышение необходимой обороны, когда они защищали своих собственных детей, или жен, или кого бы то ни было из близких. И были осуждены.

Юрист Ольга Будаева.

Даже вот были у меня случаи, когда гражданин был судим за то, что они подрались на меже с соседом, и он о своей судимости узнал, когда получал справку о том, что он не судим. Оказывается, было прекращено уголовное дело в связи с примирением сторон. Но это была не реабилитирующая ситуация, и поэтому ему тоже не выдали заключение о возможности быть опекуном (и усыновителем тем более).

Поэтому есть над чем работать, и я думаю, что было бы неплохо всё-таки обсудить его с практиками – законопроект.

В качестве одного из главных изменений снова предлагается обязательное социально-психологическое обследование кандидатов в опекуны и усыновители. По мнению авторов законопроекта, это поможет снизить число возвратов детей в учреждения.

О. Будаева: Но на сегодняшний момент это очень неясная вещь. Что такое психологическое обследование граждан? Кто будет проводить? Какие критерии оценки?

Это обсуждается уже достаточно давно, был съезд психологов, лет пять назад. Но так и не определились, каким образом проводить это психологическое обследование, и какие критерии оценки.

Раз речь идет о психологии, стоит проконсультироваться с психологами. Именно так мы и сделали. Светлана Качмар, Дина Магнат и Татьяна Павлова много лет не только воспитывают ребят, которых забрали из детдомов, но и являются высококлассными специалистами с большим опытом работы: они помогают другим опекунам и усыновителям, преподают в школах приемных родителей, консультируют и сопровождают уже действующие замещающие семьи.

Корр.: Светлана, существуют ли психологические тесты, которые еще на этапе сбора документов могут показать, будет ли кандидат в замещающие родители хорошим усыновителем или опекуном в будущем?

С. Качмар: К сожалению или к счастью, таких тестов не существует, иначе бы ими давным-давно пользовались в МВД для выявления преступников и каких-то очень нехороших людей.

При помощи тестов мы можем выявить уровень интеллекта, мы можем предложить тест на психопатию, который, кстати говоря, высокофункциональные психопаты проходят великолепно, потому что они понимают, что нужно отвечать.

Мы можем посмотреть на какие-то коммуникации или какие-то социальные навыки, но без приложения к конкретному ребенку это всё будет довольно бесполезно, потому что мы оцениваем людей как родителей, а они еще не имеют родительского опыта, например, или не имеют усыновительского опыта. И какими они будут усыновителями, они узнают в процессе.

Со Светланой согласна и Дина Магнат.

Д. Магнат: Вопрос о предварительном тестировании кандидатов в приемные родители поднимается уже много-много лет. Это очень понятно: государство пытается «на входе», еще до того, как приемное родительство случилось, отсечь плохих (в кавычках) кандидатов. Каким-то образом определить, кто будет годным родителем, а кто не годным. И с кем случится какое-нибудь ЧП.

Проблема с этой историей в том, что, насколько нам известно, ни в России, ни за ее пределами не существует методик, которые позволяли бы заранее определить, каким именно приемным родителем человек будет.

Тем более, когда кандидат готовится к приемному родительству, абсолютно неизвестно, какого ребенка он возьмет. Неизвестно даже, сколько детей он возьмет. Один и тот же человек может быть совершенно прекрасным родителем для младенца и абсолютно не подходить для того, чтобы растить подростка со сложным диагнозом. Или наоборот, так тоже бывает.

Даже если бы мы заранее знали, какого ребенка кандидат возьмет, всё равно непонятно, какой это будет ребенок не в плане возраста и пола, а в плане психики, опыта, реакций, которые он будет выдавать на те или иные ситуации.

Собственно, родитель про себя тоже это всё не очень знает. И нет таких тестов, которые позволили бы выяснить, как родитель будет реагировать на какие-то гипотетические, неизвестные ситуации, которые будут происходить, когда у него будет этот самый гипотетический, неизвестный ему ребенок.

С. Качмар: Скорее важно понимать, как мы можем уже в процессе, когда ребенок пришел в семью, помогать тому родителю адаптироваться к этому конкретному ребенку, а не тестировать заранее и отсеивать кого-то непонятно на каких основаниях.

А вот мнение психолога Татьяны Павловой отличается от точки зрения коллег.

Т. Павлова: Здесь вопрос-то не однозначный. Я не могу сказать, что держали в голове законодатели, какие цели. Но по поводу отсева. Отсев всё-таки тоже важная штука. (Смеется). Потому что неадекватные люди всё-таки в эту систему тоже приходят.

И бывают ситуации, когда отказать неподходящему кандидату очень сложно – не на что опереться. На личное мнение, что ли, психологу опираться, да? Если кандидат действительно очень рискованный.

Психолог Татьяна Павлова.

У нас нету никаких объективных критериев для того, чтобы это был единый, стандартизированный процесс. То есть должна быть какая-то база.

В психологии стандартизированным процессом, к сожалению, являются тесты. Они не идеальны, у них огромное количество недостатков. Но это способ привести к некой усредненной норме, на которую можно опираться.

Другое дело, отсев отсеву рознь. Чего мы хотим? Просто не дать детей? Застраховаться, что кто-то когда-то будет неправильно обращаться с ребенком? Ну, строго говоря, с катушек любой может съехать. Какие бы тесты не были, всякое может случиться.

В какой зоне отсева может, грубо говоря, работать тест? Выявить какую-то неадекватность «на входе» – жесткую – сразу. Ну то есть с которой нет смысла работать и детей даже нельзя близко… Выявить какую-то острую ситуацию «здесь и сейчас» или в ближайшей перспективе.

Ну, не знаю, пришел родитель в депрессии глубокой. Она, может, прекрасная мама, но ей сейчас не до ребенка, ей надо лечиться, выйти в состояние более-менее разумное. А ей хочется взять ребенка, потому что у нее смысл жизни потерялся.

Или у кандидата какая-то такая личностная особенность или какая-то идея-фикс есть, которая… уже «на старте» нам понятно, что это будет большой геморрой. Мы можем сразу его увидеть. Вот прям здесь и сейчас.

Если он вылечится или его отпустит, он придет через год, через два года – будут другие результаты, ему, может, дадут ребенка. То есть это не из серии «навсегда». Любой тест – он показывает вот на «здесь и сейчас». И, собственно говоря, всё.

На мой взгляд, само по себе тестирование – не панацея. Это вещь важная, и я, вообще-то, за тестирование. Но к любому тесту должен прилагаться грамотный психолог. То есть тот, кто эти тесты интерпретирует и с ними работает.

Вообще, процесс подбора приемных родителей требует очень внимательного отношения со стороны специалистов. Здесь скорее будет вопрос: есть ли у нас подготовленные специалисты, грамотные?

Корр.: И какой будет ответ на этот вопрос?

Т. Павлова: Это зависит от места, от региона. Ну это – как с врачами. Есть у нас хорошие врачи. Если где-то врачей недостаточно, это не повод, что мы не должны делать, там, анализы, например.

Корр.: Но это повод готовить врачей. А у нас кто-то готовит таких психологов?

Т. Павлова: Готовит школа приемных родителей. Курсы есть подготовки, повышения для тренеров, которые готовят тренеров школ приемных родителей.

Но таких курсов – единицы. А документы на право быть усыновителями и опекунами ежегодно собирают десятки тысяч потенциальных приемных родителей. И закон собираются принять в ближайшее время, а не когда-нибудь потом, когда будут подготовлены грамотные кадры в нужном количестве. Кто будет заниматься этим сейчас?

Корр.: Есть ли хоть где-то, в каком-то вузе подготовка психологов именно для работы с детьми-сиротами и с детьми в приемных семьях, замещающих?

С. Качмар: Отдельно такой специальности нет, поэтому специализированной подготовки нет и даже отдельного курса в составе программы тоже нет по работе с замещающими семьями.

И по своей практике могу сказать, что я периодически сама провожу вебинар «Что нужно знать психологу о приемных семьях и приемных детях».

Туда приходят и свежие студенты, и опытные психологи, и все говорят, что их никогда этому никто нигде не учил.

Корр.: Ну потому что всё-таки травмированные дети-сироты – это не то же самое, что домашние дети.

С. Качмар: Да. И как работают с семьей, как выстраивать отношения, и разница между усыновленным и подопечным… просто какая-то общая база знаний законодательства – ну она должна, наверное, быть, но, к сожалению, про это никто не рассказывает.

Корр.: То есть у нас всё время пытаются готовить и контролировать родителей, но никто не готовит специалистов…

С. Качмар: Ну есть какая-то на местах переподготовка… и даже в Москве она довольно грустная, эта переподготовка, потому что нет каких-то интерпретированных программ, непонятно, чему действительно нужно научить, какие компетенции создать.

А на местах просто, опять же, не учат, а назначают. Вот ты психолог в детском доме? Вот ты и будешь заниматься сопровождением приемных семей. Как? Ну, как-то по методичке.

Нам не хватает желающих работать и понимающих что-то в этой сфере психологов, не случайных людей.

Получается, что… либо в ближайшее время откуда-то должны появиться тысячи грамотных и неравнодушных психологов, подготовленных для работы с детдомовцами и замещающими семьями, либо проводить предлагаемое социально-психологическое обследование кандидатов будут люди, которых никто не учил разбираться в проблемах семейного устройства сирот.

И на основании их вердикта органы опеки будут принимать решение, выдавать ли этим кандидатам заключение о праве быть усыновителем или опекуном.

О. Будаева: Ну а где готовили органы опеки? Где органы опеки готовят?

Корр.: А тоже вопрос…

О. Будаева: Их вообще нигде не готовят!

Корр.: …люди, которые контролируют, люди, которые принимают решение, быть тебе родителем или не быть…

О. Будаева: Да-да. Их вообще не готовят, такой специальности в принципе не существует.

Корр.: Вот их почему-то никто не готовит и не тестирует.

О. Будаева (одновременно): Угу…

Корр.: Зато все тестируют родителей – и до, и после. Это непонятно мне…

О. Будаева: Это никому не понятно, но так есть. По крайней мере, сейчас.

Почему-то вспоминается пословица про телегу впереди лошади… Уже много лет в стране идут разговоры о том, что надо вводить в вузах специализацию для психологов и педагогов по работе с детьми-сиротами и замещающими семьями, а также разработать и ввести программы обучения для специалистов органов опеки. И, вроде бы, все согласны, что это важно и нужно, никто не возражает, но… Ничего не меняется.

Все проблемы по-прежнему пытаются решить дополнительной подготовкой, тестированием и отсеиванием потенциальных приемных родителей. Более того, в новом законопроекте предлагается проводить социально-психологическое обследование и всех членов семьи кандидата, проживающих совместно с ним, включая детей от 10 лет.

О. Будаева: Дело всё в том, что здесь еще очень сложно будет осуществить этот закон – кто такие «совместно проживающие» выяснить…

Корр.: Да…

О. Будаева: Потому что вот, например, в моей квартире прописано пять человек: моя дочка, моя сноха бывшая, моя внучка. И старше десятилетнего возраста все они. А реально проживаю я и муж.

Допустим, моя дочь захотела кого-то усыновлять. И она хочет, чтобы мы все пошли, и тестировались, и проходили медицину. Раньше – вот в 13-м году – приняли они тогда, что все совместно проживающие должны медицину всю пройти, такую же.

А я не захочу проходить. Значит всё, моя дочь не сможет усыновить никого. Я скажу: «Извини, а ты со мной вообще не проживаешь! Зачем нужно?»

Поэтому и здесь то же самое. Кто такие совместно проживающие – так до сих пор и не определились: то ли это по прописке, то ли это по тому, что я сказала, что это со мной проживают…

Если посмотрим тринадцатый год, когда они вот очень быстро приняли этот закон, было написано, что сам процесс должен определяться постановлением Правительства. И зависла подготовка приемных родителей, опекунов, усыновителей; и никто им не выдавал заключения – всё зависло именно потому, что ничего не было определено.

И когда встал этот вопрос – где же это постановление Правительства? – тогда выяснилось, что его просто невозможно написать, потому что это ущемляет права граждан. И Госдума приняла второй закон, отменяющий предыдущий закон, понимаете? Зато Госдума два закона за год приняла.

Получается странно. Определения, кто такие совместно проживающие родственники, по-прежнему нет, но такое понятие в законопроекте опять фигурирует. Кстати, а что вообще может показать психологическое обследование этих людей? Видят ли в этом какой-то смысл психологи?

С. Качмар: Это вообще очень странный вопрос, потому что проживающие лица, они могут и не собираться как-то активно включаться, они могут просто проживать. Тестировать их довольно бесполезно.

Можно опросить и узнать их мнение по поводу принятия ребенка в семью, но не более того.

Психолог Светлана Качмар.

Здесь еще вопрос: для чего нам избыточные меры в виде тестирования, если опросить бабушек и дедушек уже сейчас (и последние много лет) могут сотрудники опеки, приходящие домой, составляющие акт обследования жилищно-бытовых условий?

 Для чего нам плодить сущности, если сотрудник опеки и так видит совместно проживающих, и так в заключении указывает отношения внутри семьи, какие-то конфликты, если они были выявлены в ходе обследования жилищно-бытовых условий, а нам надо еще добавить туда зачем-то что-то.

Тем более притащить, там, совместно проживающих родственников на это тестирование – это будет тот еще квест. Ладно, там, ребенку своему можно сказать: «Пойдем, Машенька, у нас с тобой дело». А бабушке сказать – она скажет: «Не пойду, у меня нога болит». И всё, и на этом мы закончим подготовку семьи к устройству.

Корр.: Не говоря уже о дедушке, который вообще скажет: «Что я, псих, что ли?».

С. Качмар: Конечно. Никаким психологам старшее поколение не доверяет, поэтому здесь не учитываются еще наши культурные особенности. У нас старшее поколение к психологам не ходит.

А ведь возможно еще одно нововведение. Если в 2018 году пытались ввести переезд приемных семей только с разрешения органов опеки, то теперь предлагается уже действующим опекунам сообщать специалистам ООП об изменении семейного положения, чтобы новый совместно проживающий родственник (например, муж или переехавший член семьи) тоже проходили психологическое обследование.

Т. Павлова: Про инициативу, чтобы тестировать будущих супругов и так далее. Ну мне это кажется бредом, честно говоря, да. (Смеется). Ну, какая-то ерунда. Не очень понятно… (смеется) тестировать вообще всех окружающих или, там, всех, кто приходит в дом?

Давайте тогда все учреждения тестировать. Ребенок пошел в детский сад, а там чей-то родитель в раздевалке его встретил. Давайте его тоже протестируем.

Корр.: А в школе всех одноклассников старше десяти лет…

Т. Павлова: Да, что-то такое.

С. Качмар: И смотрите, какая еще штука… у нас смотрят на опыт московский и его хотят экстраполировать на все регионы: вот у нас есть центр, который вот как-то всё это претворяет в жизнь, проводит социально-психологическое обследование, выходит в семью, приглашает семью к себе, всё так шоколадно и прекрасно… А давайте мы так же сделаем везде!

А так же сделать везде невозможно, потому что нет столько сотрудников, нет столько возможностей, нет такой транспортной доступности, нет понимания, а что же надо делать, кроме как контролировать, нет понимания, какие рекомендации можно дать, что можно предложить семье, чтобы она как-то исправила те какие-то ошибки, недостатки, на которые ей указали.

И мы, глядя на опыт работы одного конкретного центра делаем выводы, что так везде будет работать.

Да, действительно, кое-где психологическое обследование кандидатов в опекуны и усыновители проводят уже давно. В Москве – только многодетных родителей, в Санкт-Петербурге и некоторых других регионах – всех. Каковы результаты?

Д. Магнат: Есть авторы, которые декларируют, что их методики годятся, есть регионы, которые тестируют кандидатов почти тотально и на протяжении многих лет.

Казалось бы, ну вот есть практически поставленный эксперимент, чтоб вот какие-то результаты положительные появились. Снизилось число вторичных отказов… обычно это всегда ставится как такой аргумент в пользу тестирования. Но интересно, что статистика по этим регионам, в общем, не отличается от других регионов.

Кстати, о вторичных отказах… Когда чиновники озвучивают эти огромные цифры – более 5000 ребят в год возвращаются в сиротскую систему – почему-то забывают, кто именно чаще всего возвращает ребят в детские дома…

Т. Павлова: Чаще всего возвращали бабушки подростков. Родственная опека, когда брали не по желанию, а по необходимости, брали маленьких детей.

Дети вырастают, бабушки стареют, перестают с ними справляться и возвращают. Вот оттуда было больше всего возвратов. Ну и плюс – с ними никто особо не работает, и не готовит их, и не сопровождает.

По действующим сейчас законам бабушки и дедушки, а также совершеннолетние братья и сестры сирот имеют приоритетное право забрать этих ребят в семью.

Также они не обязаны проходить подготовку в школе приемных родителей. Сейчас законодатели предлагают распространить эти привилегии и на других родственников. Здесь тоже возникает много вопросов.

О. Будаева: Ну вот опять же, пока на сегодняшний момент неизвестно, что такое «и другие родственники». Мало того – неизвестно, что такое «приоритетное право», потому что они внесли это «приоритетное право» и бабушки-дедушки и так далее, считают, что даже если она никогда этого ребенка не видела, никогда не знала и этот подросток ее первый раз видит… или наоборот – она плохо к нему относилась или, там, плохо относилась к его родителям, то у нее всё равно это приоритетное право сохраняется.

Это совсем не так, и приоритет не означает однозначность, что именно она и возьмет этого ребенка, допустим.

Корр.: Зато это дает простор для злоупотребления опять.

О. Будаева: Да-да-да.

Корр.: Уже сейчас мы знаем, что, например, отказываются давать направления на ребенка или оформлять опеку потому что ребенка посещает бабушка и собирается его когда-нибудь забрать.

Вот что значит приоритет? Это уже ты пришел с готовыми документами и тогда у тебя приоритет, или «я, может быть, когда-нибудь возьму… когда сделаю ремонт, выйду замуж, и у меня всё будет хорошо – вот тогда я возьму ребенка»?

О. Будаева: Не могу вам сказать.

А сколько можно собирать документы родственнику – полгода, год, пять лет, десять? И ребенку придется ждать всё это время?

С. Качмар: Если у нас приоритет – близкородственное устройство в семью, то будут искать родственника, который хоть как-то более-менее приемлемо выглядит, и не будем обращать внимания на кандидата, который со всеми документами, который готов, у которого есть много ресурсов и так далее… Нет, нам сказали сверху «к родственникам» – значит, к родственникам!

Или через несколько лет будем наблюдать проблему, потому что зачастую находится тот родственник, который не очень понимает вообще, что такое приемный ребенок, зачем ему это нужно и как с ним управляться, когда он достигнет подросткового возраста, потому что он не будет всё время таким хорошеньким, миленьким, как в детстве, он станет разненьким.

Так поможет ли законопроект ребятам, которые сейчас в детдомах, попасть в семью и остаться там, не вернуться в казенные стены?

ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Дина Магнат:

– Конечно, введение тестирования затруднит путь кандидату к приемному родительству. И что гораздо хуже – снизит доверие к специалисту и создаст вот это ложное ощущение, что мы что-то делаем, мы как-то отбираем кандидатов, у нас теперь всё будет хорошо, вместо того чтобы организовывать сопровождение приемных семей, когда это уже приемная семья, а не кандидат в приемные родители.

Психолог Дина Магнат.

Когда ребенок уже есть, когда сложности уже возникли. И вот в этот момент семье нужен не контроль тоже, а поддержка. Много-много поддержки, много доверия специалистам, готовность приходить к ним, готовность обращаться. И квалифицированные кадры, квалифицированные специалисты разного профиля, которые могут эту поддержку оказать.

Вот это – то, что могло бы как-то помочь снизить количество вторичных отказов или каких-то нештатных, нехороших ситуаций.

Но это долгая, кропотливая работа, и конечно, это гораздо сложнее, чем ввести формальное, никому не нужное, непонятно на чём основанное тестирование. И отчитаться о том, что вот, мы контролируем кандидатов и таким образом помогаем приемной семье.

Светлана Качмар:

– Я полагаю, что это история про прореживание кандидатов, про отсев и про поиск крайнего на самой ранней стадии.

Во-первых, какая-то часть кандидатов отвалится именно на этапе этого самого тестирования, они просто замучаются и перестанут этим заниматься. Прекрасно! У нас останутся дети в детских учреждениях – значит, не нужно будет дальше за ними как-то наблюдать, выходить в семью, составлять акты жилищно-бытовых условий и так далее.

Второй момент – и органам опеки выгодно, и законодателям выгодно найти того крайнего, который скажет: «Вот этот кандидат годный, а вот этот – негодный». Потому что, если годный вдруг через какое-то время окажется негодным, то в этой ситуации по новому закону можно будет наказывать психолога, который не разобрался и принял какое-то неверное решение.

Корр.: То есть психологи будут перестраховываться и отсеивать всех, кого могут?

С. Качмар: Конечно.

Татьяна Павлова:

– Сама идея по себе – ну, нормальная идея. Я не знаю, как получится здесь с реализацей. Я просто думаю, что с этим законом – как раз недостаток того, чтобы кто-то нормально с этим работал. Сейчас задача – снизить риски. Тест – не защита от возвратов. Это инструмент снижения риска.

При этом всё равно будет какое-то количество возвратов, и какое-то количество случаев жестокого обращения. Сказать, что вот тестов не было – и вот у нас так всё происходит, а тесты будут – и никто не будет возвращать… ну это неправда. Будут. Всегда будет некоторое количество возвратов, всегда будет некоторое количество родителей, которые не выдержат. Или детей, у которых с родителями не сложится.

Ну это правда сложная сфера. Потому что невозможно на сто процентов всё выяснить на сто лет вперед. Ну давайте просто будем меньше детей давать! Вот так снизим. Статистика снизится. А дети будут сидеть, где сидели.

Корр.: То есть чем меньше мы детей отдадим в семьи, тем меньше будет возвратов?

Т. Павлова: Ну конечно!

С. Качмар: Законопроект не предлагает сопровождение, законопроект предлагает отсев.

Это не значит, что семье как-то вдруг станет легче, если ее, там, протестируют восемь раз вдоль и поперек.

Это значит, что семья с точно такими же трудностями, как и все другие семьи, столкнется, и примерно такой же процент возвратов и останется, если не будет грамотного сопровождения, которое не про контроль, а про помощь.

Своим собеседницам мы задали вопрос, что, на их взгляд как специалистов, приемных мам и вообще людей «давно в теме», стоило бы действительно улучшить, какие законы или поправки к законам принять?

О. Будаева: Самое главное – по органам опеки я бы, например, даже и отдельный закон приняла, потому что это очень серьезно. Ну как? По полиции есть, по таможне есть, по погранвойскам, еще каким-то… вот всё это есть, а по органам опеки, которые фактически должны защищать права и интересы граждан и детей, – абсолютно нет четкого закона и четких их полномочий.

У них то превышение, то не превышение и так далее… и они, бедные-несчастные, тоже всё время попадают в какие-то вилки.

Корр.: Потому что они не понимают, что они должны, а чего не должны?

О. Будаева: Да. Потому что у них тридцать пять того, чего они должны, и в то же время и не должны тоже, понимаете? Поэтому они решают, что «давайте лучше мы перебдим чем недобдим».

С. Качмар: Помочь организовать нормальное сопровождение. Нормальное сопровождение – это которое не подразумевает много контроля, а подразумевает много помощи.

Вопрос не законодательства (у нас прекрасная законодательная база уже сейчас), вопрос в том, как развить институт на местах, как создать центры, как обучить психологов, которые во многом… если мы посмотрим по регионам, вот психологи детского дома, они работают с детьми-сиротами, и им навязывают сверху работу еще и с приемными семьями (сопровождение), а психологи настроены довольно негативно к приемным родителям, ожидают какого-то подвоха и, более того, нарушают тайну работы и отчеты пишут о своей работе, и передают их содержание своему руководству, поэтому это не психологическая помощь.

Корр.: Ну то есть это опять получается контроль, а не помощь.

С. Качмар: К сожалению, да. Более того, не во всех регионах это возможно чисто технически, потому что, если мы говорим про какие-то крупные города, то есть и транспорт, можно доехать, можно создать какой-то центр и так далее.

А если мы говорим про сельскую местность, то есть собирать бабушек-опекунов по сёлам – это, в общем-то, такая, интересная история… или, там, ближайшая точка психологического сопровождения в ста километрах, а детей в семье может быть несколько.

В общем, я должна как-то собраться, куда-то поехать, потерять целый день и получить вместо сопровождения контроль.

К сожалению, нам не хватает именно работы на местах, а не законодательства, законодательства достаточно.

Т. Павлова: У нас уже есть такой опыт, когда всё, во что законодатели вмешиваются с попыткой нормировать, регулировать и улучшить… (смеется) оно почему-то не улучшается. Это, к сожалению, просто практический опыт…

Хочется добавить и от себя. Ведь мы – журналисты «Детского вопроса» – тоже усыновители и опекуны, все проходили этот путь.

У нас очень большая страна, а в детских домах сейчас большинство воспитанников – подростки. Мы уже рассказывали истории о том, как огромные расстояния мешают взрослым и детям встретиться и стать одной семьей. И о том, как дистанционное общение кандидатов с чиновниками и ребятами способствует этому – тоже.

Вот только законодательно никакие дистанционные методы работы не закреплены, процедуры не прописаны. И регоператоры, сотрудники органов опеки и детдомов в каждом таком случае действуют на свое усмотрение, на свой страх и риск.

Так может быть, нашим законодателям стоит сосредоточиться на том, чтобы помочь потенциальным родителям найти приемных детей, а после – остаться вместе и стать по-настоящему близкими людьми?

Что ж, остается уповать на благоразумие и мудрость законодателей. Мы обязательно продолжим следить за тем, как будет развиваться законотворческая мысль. А пока приглашаем вас заглянуть в наш «Лист ожидания». Там вы найдете множество фотографий и анкет мальчишек и девчонок, которые живут в разных регионах нашей огромной страны. И ждут, когда к ним, невзирая ни на какие сложности, придут те, кто сможет ответить на самый главный и самый сложный детский вопрос:

«ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?»