В нашей прошлой программе мы начали рассказ о Веронике Кожухаровой, которая до 7 лет жила в детском доме, а потом попала в приемную семью. Далеко не сразу девочка смогла поверить, что новые родители искренне ее любят. Слишком тяжел был опыт прошлой, детдомовской жизни.

Помогла, как ни странно, «святая к музыке любовь»…

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ТАНГО ЛЮБВИ

ЧАСТЬ 2. Святая к музыке любовь

(Звучит фрагмент из «Либертанго» Астора Пьяццолы в исполнении Вероники Кожухаровой).

Вероника: Привела меня мама. Но не только меня, на тот момент в моей семье было семь человек… Детей. И почему-то мама решила, чтобы все играли на фортепиано. Почему это было? Потому что это самый такой универсальный инструмент, как мне кажется сейчас, и у нас, у детей, которые… ну не одна же я была в детском доме, там, и так далее… Это было что-то вообще невероятное, это такая, знаете, страница… Из другой вообще жизни, о которой никогда никто вообще не рассказывал, не говорил даже близко, и вдруг… музыкальная школа. Ух ты! Другой мир. Мир, который нам открыла мама.

Однако этот «другой мир» не сразу принял нашу героиню.

Вероника: Иногда меня действительно заносит. Я очень эмоциональный импульсивный человек, и я иногда могу не под тем углом смотреть на какие-то вещи… что-то мной ведет, я вот буду только так, и все. Не знаю, не могу объяснить, почему. Просто чувствую.

А с музыкальной школой… Я пришла и, в общем, мне: «Давай, похлопай-потопай». Я это не хочу, не умею и так далее. Ну, в общем, такой… можно это воспринять как каприз, хотя это было то, что я не хотела себя ощущать какой-то обезьянкой в цирке. Почему именно обезьянка в цирке? Я объясню. Потому что, когда мама взяла… опять же, я напомню, что был 89 год, когда она нас, детей, взяла из детского дома-интерната… В 89 году в городе Симферополе это было… что-то невероятное. Как?! Вот женщина, и… Ну то есть об этом громко, во всяком случае, никто не рассказывал. И, конечно, соседи… кроме как обезьянок это не воспринималось. А мама ничего не замечала, собственно… когда человек делает от души, он какие-то вещи просто не слышит, как будто уши закрыты.

 «Я не буду, я не хочу, я не обезьяна». Но только то, что я не обезьянка, это знала только я, даже мама не знала этого. Она мне просто говорит: «Вика! Ну опять!.. Ну что за поведение! Ну, господи, это что, так для тебя сложно?» Я говорю: «Я не буду это делать!» И не считала нужным даже объяснять маме, почему. Ну не будешь – не надо. Меня не взяли в музыкальную школу в городе Симферополе. Но, тем не менее, я страшно хотела заниматься музыкой.

Однажды Ирине Кожухаровой позвонили и сказали, что все-таки есть одно бесплатное место и нет желающих. И приемная мама повела строптивую дочку в музыкальную школу во второй раз…

Вероника: Да: «Так уж и быть, приводите свою дочку… Но мы вам сразу говорим: она и музыка – это две вообще абсолютно противоположные… два противоположных мира». Ну, в общем, с таким большим одолжением меня взяли в музыкальную школу номер два… Недолго я там, конечно, тоже пробыла, потому что опять же я… повторюсь… не приемлю насилие ни в каком виде. Ни в моральном, ни в физическом, ни в каком. Я пришла в класс, и учительница, там, 25 раз мне сказала, что надо руку ставить яблочком, а я забыла и вот ровно почему-то ставила. То есть не делала пальцы, яблочком не ставила на фортепиано. И… ну в какой-то, там, очередной урок прихожу, и опять – прямыми. Она, значит, уже… видимо, достало ее… ну все рассказывать… Она берет линейку и из-за спины попыталась меня ударить. Но не тут-то было, потому что в тот момент я уже ходила на айкидо. А на айкидо меня научили, я в этом плане была очень талантливой девочкой, я сразу там, со второго урока поняла, что такое так называемый «третий глаз». Который находится на затылке, то есть, это какое-то невероятное чувство… ну какой-то опасности и так далее… И вот тут со мной… Вдруг, непонятно почему, открылся третий глаз, и я почувствовала какую-то опасность. Я голову просто подняла наверх и увидела, знаете, как в замедленной съемке в кино, как уже летит такая линейка. Ну я, собственно, в воздухе схватила эту линейку… ее сломала об колено и бросила в учительницу со словами «Дура!» И ушла. Ну, представляете, такое сказать учительнице?! Ужас просто! И, опять же, это не потому, что я так считала и хотела ей сделать больно… Ну просто вот это какая-то импульсивность. Я очень сожалела потом сама об этом, но в те секунды, когда это происходило, я просто увидела вот эту агрессию, меня хотели ударить.

Конечно, маму вызвали в музыкальную школу. И будущую звезду… отчислили из учебного заведения.

Вероника: Все ходили в музыкальную школу, и я очень себя сильно корила, что вот если б я такого не сделала и все-таки перетерпела б это, я сейчас бы тоже со всеми ходила в музыкальную школу. Я очень плакала, я все время потом подходила к маме, говорю: «Пожалуйста, отдай меня в музыкальную школу…» Она говорила: «О, нет!.. Что угодно, только не в музыкальную школу! Чтоб мне опять вот так вот краснеть за тебя? Не-не-не!»

Но Вероника не сдавалась. И через какое-то время снова стала осаждать маму просьбами о музыкальных занятиях.

Вероника: Ну вот у меня такое ощущение, что какая-то такая, знаете, появилась одержимость. Вот хочу и все. Тогда мама нашла какого-то частного педагога по фортепиано недалеко от дома. Я ходила к этой учительнице, все было очень здорово, мне даже очень нравилось, но тогда уже не нравилось маме, потому что, занимаясь полгода, я кроме, там, «Василек-василек, мой любимый цветок» ничего вообще не могла сыграть. Тут мама встала в позу: «Нет и все! Ты не будешь больше ходить, потому что это… ну просто пустая трата времени». А буквально через месяц после того, как мама фактически приняла решение меня забрать с частных уроков, то есть больше не ходить к этой женщине… позвонили из второй музыкальной школы (смеется) и сказали, что есть бесплатные места на духовые инструменты. А кто-то уже начал: «Мам, ну фортепиано… мы не хотим…» Ну она уже видела, что уже детям не в интерес это фортепиано, поэтому она всех созвала… семь человек и сказала: «Дети! У меня есть такая новость. Из второй музыкальной школы, в которую вы все ходите и прекрасно знаете ее, поступило предложение с другого факультета, с духового, там, где играют на духовых инструментах. Вы понимаете, что такое духовые инструменты?» Мама вот стала нам объяснять… Говорит: «Ну, в общем, я готова вам предложить… можно поменять на фортепиано». Но мама говорила это всем, кроме меня.

Потому что именно в тот момент, когда дети определялись с музыкальными занятиями, Ирине Кожухаровой позвонили и сказали, что ее Вероника «абсолютно уникальная девочка, которой физические нагрузки нипочем». И с такой феноменальной одаренностью в спорте, именно им и надо девочке дальше заниматься.

Вероника: Да. Она ничего не боится, она бесстрашная, она может подтянуться, там, не знаю, 50 раз, отжаться 100… Ну вообще. И не устает. И куча энергии, и это как раз может вообще, вы понимаете, стать олимпийской чемпионкой. Поэтому, мама как-то для себя уже решила: спортсменка – тоже неплохо. Я говорю: «Мама! Я хочу на духовые инструменты!» Она такая говорит: «О, нет! С тобой все понятно, – говорит. – Ты у нас будешь спортсменкой!» Я говорю: «Что? Я не хочу!» Я не пойду в спорт, и вообще, если ты меня сейчас не возьмешь в музыкальную школу, я вообще не буду ходить на физкультуру!» Ну такой шантаж, конечно, пошел. Мама, в общем, в ярости говорит: «Я тебе сказала! Я тебя не возьму в музыкальную школу!» Я говорю: «Ну почему?!» Она говорит: «Потому что ты не можешь выучить ни нот… Вот ты играешь, но просто так фактически, по слуху. Как ты можешь потом играть концерты, симфонии, когда ты не можешь семь нот выучить?» В общем, такой… некий упрек был в мой адрес со стороны мамы. В общем, от отчаяния я вышла на балкон и со всей мощи, что была, закричала о том, что меня не пускают в музыкальную школу: «Ме-ня не пус-ка-ют!..» Вот… просто вот… отдельными такими слогами…

Ну а что оставалось делать, если мне мама не верила в то, что я хочу заниматься? Ну то есть она не то что не верила, она просто смотрела по фактам, что «она не может выучить, значит, ей это тяжело». Вот видите, любовь, она такая штука… очень тонкая, видимо, такая неоднозначная… потому что через призму своей материнской любви ко мне, она хотела, чтоб я не мучилась и чтоб мне было легче. Видите, а тут вот как коса на камень… а я вот все равно понимала, что я хочу. Я просыпаюсь ночью и слышу музыку внутри… Я не понимаю, почему со мной это происходит, но… тем не менее, факт оставался фактом.

На детские крики пришли соседи.

Вероника: «О боже! Кошмар! Как вы можете! Что вы за мать!» И, в общем, они начинают ее ругать, а мне стыдно вообще… Я уже, там, была готова кричать: «Не трогайте мою маму!..» А там… «Вот, мы своих детей не можем выгнать в музыкальную школу, а здесь ребенок орет, хочет невероятно, а вы, значит, его не отпускаете в музыкальную школу… Да что ж вы за мать!..» И так далее. Тут я, конечно… у меня слезы пошли, потому что я поняла, что у меня, конечно, самая прекрасная мама. И опять я ее подставила. Но я не знала другого выхода. И все это было при детях, и дети вообще потом меня, конечно, заклевали: «Да как ты можешь! Ты так над ней постоянно издеваешься!» Мне было бесконечно горько, но подойти сказать: «Мама, извини!» – для меня это было нечто сложное совершенно. И поэтому я решила промолчать. И не извинилась, но мне было очень больно. Но свой поступок я понимала, что я наделала. Я не осознавала, что, если я буду кричать, что кто-то может прийти на помощь.

И мама… сдалась. Взяла за руку непослушную дочку и снова повела в музыкальную школу.

Вероника: Но она шипела всю дорогу на меня, конечно. Но, для меня было все равно, потому что я совершенно не слышала, что мне мама говорила, за что она меня пилила, потому что у меня уже был факт… что я еду уже в музыкальную школу.

И вот еще шаг, еще чуть-чуть, и я в музыкальной школе опять буду учиться… И, в общем, все пришли, стали показывать музыкальные инструменты педагоги, которые учат детей в музыкальной школе… Они, значит, стали показывать всякие разные духовые инструменты: и гобой, и флейту, и фагот, и кларнет, разные-разные. И в том числе саксофон был. И вот тут интересно вообще, конечно… Просто какая-то ирония судьбы сложилась…

Единственный инструмент, который совершенно не понравился Веронике, это был саксофон. Она вообще не хотела его брать в руки. Отказывалась наотрез. Когда стали уже детей записывать к педагогам, директор школы спросила будущую ученицу, на чем она все-таки хочет играть?

Вероника: Я сказала: «Ну конечно, на флейте!» И тут мама у меня просто села на стул сразу так резко: «Что? Ты? На флейте?!» Я говорю: «Ну мне нравится! Это очень красивый инструмент!» Мама говорит: «О, боже… Нет, – говорит, – нет-нет-нет, – говорит, – на флейте ты точно не будешь играть!» И тут у меня: «Ну почему?! Почему все идут туда, куда они хотят, а мне ты не хочешь сделать так, чтобы мне было хорошо?» Мама говорит: «Понимаешь, Вик, флейта – это такой инструмент, на котором играют девочки, которые носят банты, юбочки, такие вот они. Они с куклами сидят играют». Она мне стала говорить все то, что, она знала прекрасно, что я ненавижу: я ненавидела в куклы играть, мне казалось, что это так тупо!

А что же делать тем, кто любит кататься на велосипеде и бегать по крышам, играть с мальчишками в войнушки и в футбол? У мамы была своя версия…

Вероника: Мама сказала: «Такие, кто любят на велосипедах, в футбол, там, гонять во дворе и так далее, придумали саксофон». Просто мама как-то так вот, через эту призму… Я такая: «А, да?» – «Да! Поэтому ты будешь играть на саксофоне» Ну я говорю: «Ну-у… Вообще-то, мне он, конечно, не нравится… Вообще, я не хочу, конечно, на нем играть… но, если так… ну… Ну, в принципе, да. Ну да, хорошо, ладно!» Потому что от велосипеда я не собиралась отказываться, от футбола тоже. И как-то я вот… ну, может быть, по-детскому, что ли, ну, в общем, да, я выбрала саксофон. Не я выбрала, мама выбрала. Я сказала: «Ну ладно, хорошо, саксофон так саксофон». Да, собственно, какая разница, – я тогда себе подумала – чем заниматься? Лишь бы музыкой. Ну пусть будет саксофон. И вот стала я заниматься саксофоном.

Теперь понятно, что это не была любовь с первого взгляда. Но уже очевидно, что любовь эта – на всю жизнь.

Вероника: Через два месяца я поняла, что у меня какая-то такая дикая влюбленность в этот инструмент. И мне нравится все, все мне нравится. И то, что он рыжий, и я рыжая. И вот какие-то такие вот моменты я стала наблюдать, и я поняла, что… а может быть, действительно, это и есть моя судьба и… ну, и мама, конечно, здесь очень педалировала в этот момент. Но я ноты выучила буквально за день. Просто знаете, если я не могла ноты выучить в течение полутора лет, то, когда произошел интерес сумасшедший абсолютно к инструменту, к саксофону, я за вечер… ну даже ничего мне не стоило совершенно, это мгновенно произошло, причем со всеми диезами-бемолями… Вот тогда-то мама вздохнула. Потому что вся моя энергия, все мои мысли, вся моя любовь, вся моя нежность, все, что было заложено во мне (оказывается, его очень много, оно было просто крайне глубоко, просто очень глубоко), вот как бы вытащил, стал вытаскивать саксофон. Даже в какой-то момент мама как бы перестала быть другом для меня, единственным другом, всем моим «я» это был только инструмент. Я безумно в него влюбилась, когда мне было девять лет, я поняла, что вот это все! Это тот, которому можно доверять. И, самое главное, слава тебе господи, он не умеет разговаривать, то есть он умеет разговаривать, но его никто никогда не поймет, – подумала я тогда, в детстве, а значит, я могу ему все-все-все тайны открывать и свои секреты, свою печаль, свою радость, чувства, что он никогда никому не расскажет, и только я буду знать, что с ним. Ну для меня это было вообще сумасшествие, это меня так накрыло в детстве. Именно когда вот саксофон. Почему-то именно саксофон, через два месяца это вот какой-то… ну я не знаю, что это – магия, чудо, но что-то такое произошло. Да, и все.

Мама была счастлива, потому что саксофон оказался тем волшебным ключиком к детской душе ее приемной дочки, который она так долго искала.

Вероника: Если что-то было не так, ну, предположим, принесла двойку из школы, забыла выучить стих, что бывало со мной, и принесла дневник, и мама увидела, что у меня «два», говорит: «Ну вот, прекрасно, теперь у нас саксофон будет только жить в шкафу, а ты его будешь видеть по телевизору». У меня был такой ужас и страх, и вообще, мне кажется, что все это, меня опять запирают в мой мир какой-то…

Да, все, просто вот мама поняла, что это тот самый «ключ»… может быть, она молилась богам, и они ей выдали… какой-то рычаг, который – вот все, ну вплоть до того, что потом мама давала возможность гулять только в воскресенье и только один час, и выбирать – или велосипед один час, или мультики. Все остальное время я занималась. Потому что я уже тогда не просто была ученицей музыкальной школы, а я… ну даже гордость была и на почетной доске фотография… Ну меня это все не занимало. То есть мне приятно, но я… это вот такой парадокс, вообще, конечно, колоссальный! При всей какой-то, казалось бы, моей дерзости, какого-то такого… даже порой было, хамства какого-то и какой-то такой смелости, открытости, я была чрезвычайно скромным человеком внутри себя. И даже какие-то мои первые премии, которые я потом стала в конкурсе занимать, мне было как-то неудобно внутри себя, что вот я выиграла, а другой, оказывается, нет. Ему больно. В общем, как-то вот иногда даже ночью я, бывало, плакала, оттого что я уже выиграла, там, предположим, четвертый конкурс международный, я беру первую премию, а вот… Но мне нравилось, что меня боялись. Все знали, что я такой лидер, что, когда я приезжала на конкурс, и когда видели, что я принимаю участие в этом конкурсе, в буклетах, некоторые просто, свою кандидатуру снимали и уходили.

Через полтора года напряженных занятий пришел и первый успех.

Вероника: Это было в городе Симферополе. Международный, по-моему, у него статус был, конкурс «Юный виртуоз», по-моему, как-то так назывался, да. Я уже играла очень сложные вещи, что играли уже, там, в училищах. Ну я находилась где-то в третьем классе, наверное.

Корр.: Ну такому ученику способному, наверное, нужен и учитель тоже хороший, да?

Вероника: Ну вы знаете, у меня с учителями тоже были какие-то такие, опять же, вот… Я, в принципе, какой-то такой человек – я не люблю диктатуру. Мне нельзя сказать, что вот это так – и все. Я, может быть, и согласна, что так, но просто объясните, почему так. Я очень не люблю, когда вот «Я сказал!». Все, у меня там мгновенно будет протест.

Корр. (одновременно): То есть у вас больше было самообразования?

Вероника: Ну нет, мне, конечно, очень помогла мама. Причем именно я сейчас говорю про музыкальную уже историю. Была зима, в ту зиму очень много снега выпало. И это было невероятно для детей, которые живут в Крыму, было столько счастья, потому что можно санки, когда раскатываешь, когда воду наливают… Ну это фантастическое что-то! Потому что обычно в Новый год в Крыму бывает дождь. Ну вот тогда было много сугробов, снега, дети все катались. Ко мне приходят – давай на улицу, быстрее, санки, там такие конкурсы уже проходят! Я страшно любила все конкурсы, выигрывать, ну это вот чувство лидерства какое-то у меня было. Я очень довольная: «Да, да, сейчас я выйду». Я прибегаю на кухню, говорю: «Мам, я пойду погуляю». На что мама очень спокойно смотрит на меня и говорит: «Тебе надо позаниматься саксофоном». Я такая: «О, нет! Пожалуйста! Ну хорошо, давай я час погуляю, ну хотя бы полчаса. Ну вообще, ну пожалуйста!».

Мама очень гордо, очень спокойно: «Нет. Тебе нужно заниматься саксофоном». Я говорю: «Мама, нет, я завтра позанимаюсь, можно? Завтра я буду заниматься пять часов. Но сегодня – ну пожалуйста!» И тогда меня мама, я помню, посадила к себе на колени и сказала: «Дочка, жизнь такая штука, когда все время тебя будет что-то как бы отвлекать от саксофона, и ты будешь каждый раз делать выбор. Но даже взрослые люди, бывает, ошибаются, и они как бы хотят думать – ну ладно, я сегодня себе позволю расслабиться, а завтра вот уже все, завтра я возьму себя в руки. Ну вот это называется «провокация». Жизнь, она вот делает такие моменты и будет делать. Поэтому тебе надо сейчас понимать, что вот это так. Тебе надо заниматься саксофоном. Конечно, – говорит, – ты можешь сейчас плюнуть на то, что я тебе сказала, и пойти гулять»… Но меня так за живое зацепило, что я тогда расплакалась и поняла. Я ж ребенок все равно еще, мне девять лет было, представьте, как для меня это было… Я помню, это был очень сложный выбор. Ну и, в общем, я не пошла гулять. Я стояла, играла на саксофоне, смотрела в окно, как все катаются на санках, и плакала. И вот тогда, когда мама пришла ко мне в комнату, она говорит: «Тебе обидно, да?» – «Мне, – говорю, – да, мне очень обидно». Она говорит: «То, что тебе обидно и что у тебя такие слезы – это очень хорошо, – сказала мне мама. – Сейчас просто играй музыку, которую ты захочешь, и вот выскажи эту боль, только через музыку». И тогда я стала играть и как-то высказывать… ну, в общем, мама мне поверила через музыку. Вот.

И потом, как-то через неделю, я стала играть музыку, у меня такая была… ну испанская музыка, я помню, «Астурия» Бюссера играла, и мама залетает с невероятным криком: «Я тебе не верю!» Имеется в виду, что я играю, и она слышит, что только ноты звучат, что нет никакой драматургии, хотя у меня мама абсолютно без музыкального образования, вот у нее просто какая-то вот интуиция. Она говорит: «Я тебе не верю! Ты неправильно играешь, ты фальшиво играешь!» – «Как фальшиво? – говорю. – Я все те ноты играю». «Да при чем тут ноты, ты пойми, что музыка, понимаешь, это как…» Я помню, это так искренне было, она с таким сопереживанием, с такой энергией. О, боже! Я вообще стояла, тогда я просто… Я думала, что мама – это тот человек, который… ну отвел, и все. А тут оказалось, через вот этот какой-то крик, что это вот я услышала столько надрывности, что, оказывается, ей вообще не все равно. И что она, оказывается, даже, несмотря на то, что она там с кем-то делает уроки, помогает, или там на кухне, или стирает, или еще что-то, что она, оказывается, все слышит, и что она сопереживает и как-то, оказывается, участвует вообще вот в этой жизни, что касается саксофона, музыки. Я тогда очень спокойно говорю: «Мама, я вообще на самом деле играю все те ноты, которые написаны в учебнике». – «При чем здесь ноты, Вика, ты о чем вообще? Музыкант, понимаешь, это человек, который живет, а не который исполняет». И вот это вот для меня вообще было колоссально. Человек, не имеющий образования, но который как-то вот именно в тот вечер… ну все сложилось – как-то вот звезды… и вот с той энергией, с теми глазами, в общем, какими-то сумасшедшими абсолютно, мамиными, с такой какой-то отдачей, даже со слезами на глазах она это все говорила, я помню, что меня вообще как будто… я не знаю… просто выстрелили в меня!

И вот началась вот эта переоценка ценностей, ну вообще всего, вообще, в принципе: и к маме, и к музыке, в общем, все-все-все. И вот только тогда вот у меня как-то сомкнулось в голове, что… так, значит, есть мама и еще саксофон – вот мои два друга. Вот тогда после того крика, какого-то совершенно неожиданного, после того как я увидела какую-то бесконечную любовь и заботу вот в этом даже, даже в крике. Я услышала не крик, а именно заботу, что ей не все равно. И это уже осталось навсегда.

Продолжение следует…

Мы долго и обстоятельно беседовали в тот вечер в редакции. Вероника откровенно делилась воспоминаниями. И некоторые из них, конечно, не доставляли ей радости. Все мы родом из детства. Там – и корни наших будущих побед, и непростые проблемы, которые потом приходится преодолевать. Иногда всю жизнь. А ребятам, у которых за плечами тяжелый опыт детдома – особенно сложно найти и сохранить себя.

Вероника: И вот единственное, что очень хочется, – поддерживать тех ребят, которые сейчас находятся, и, наверное, говорить о том, что такая система – она априори плоха для детей. Я говорю, в частности, про детские дома и интернаты, когда меня начинают убеждать, в том, что нет, это крайне важно… Это не важно, это убийственно для ребенка. Если вы хотите убить ребенка, с точки зрения морали его и какой-то… что-то, что заложено именно вот этими вот заведениями, учреждениями, вы очень правильным идете путем – вы убиваете ребенка, вы убиваете личность. Поэтому я категорически против детских домов и интернатов.

Я просто вот даже хотела бы, если нас слышат какие-то, не знаю, спонсоры, которые действительно абсолютно искренне думают, что, давая деньги, перечисляя в детские дома какие-то пожертвования и так далее, что они таким образом помогают детям… Уважаемые, я вас должна разочаровать: вы помогаете не детям, а помогаете, я не знаю, нянечкам, директору детского дома, их детям, внукам, родственникам, а детям вы не помогаете.

Если хотите помочь детям, все, что вы можете сделать, действительно помочь – это просто взять ребенка. Ну, во всяком случае, как-то попытаться найти ему семью…

(Звучит заключительный фрагмент из «Либертанго» Астора Пьяццолы в исполнении Вероники Кожухаровой).

Фотографии из семейного архива и соцсетей героини программы.