Татьяна Павлова (психолог и приемная мама): Это не новая история, всегда было много детей, которых возвращали. Если мы посмотрим статистику возвратов, то основной возврат давали не замещающие семьи, а опекуны из родственников, то есть это были бабушки, тети либо дальние родственники, которые брали под опеку маленького ребенка, потом этот ребенок подрастал, становился подростком, бабушка старела, не справлялась, и ребенок шел в учреждение.

Так он мог гулять по разным родственникам, то есть один родственник взял, другой родственник взял… Вот это был основной контингент возвращенных. Сейчас к этому добавились дети из замещающих семей – ну, в силу того, что семейное устройство у нас активно развивалось, больше детей стало передаваться в семьи.

К сожалению, не всегда это была адекватная передача, то есть не всегда семьи были готовы и не получали полную информацию или не справлялись с этими детьми, и в итоге дети возвращались в учреждение.

К чему готовиться семье? Во-первых, вопрос к самому себе: почему именного такого ребенка они хотят взять? Какова мотивация семьи?

Чаще всего это «ну, жалко, несчастный ребеночек сидит в учреждении, злые опекуны его сдали, негодяи, мы были бы лучше, я сейчас всех спасу».

Вторая история – это дети с инвалидностью, за которыми идут хорошие выплаты, и иногда это перевешивает риски для опекунов. Надо тоже понимать, что не бывает бесплатного сыра, то есть это работа по помощи этому ребенку – значит, потребуется дополнительные какие-то усилия предпринимать.

И третья история – когда просто понравился ребенок и выясняется, что у него какая-то сложная история: гуляет по разным семьям или по разным учреждениям… и вот очень хочется его поддержать, помочь.

Готовиться нужно к тому, что, во-первых, хорошо бы посмотреть количество передач из одной семьи в другую, из одного учреждения в другое. Потому что всё это влияет на формирование привязанности: чем больше ребенка туда-сюда передавали, тем более он пораненный, тем меньше он верит людям, тем больше у него выражено желание приспособиться и выжить, но не тем способом, который ждут родители, а тем, в который его жизнь поставила.

Поэтому возможны провокации, возможна раскачка семьи, возможно то, что ребенок будет заниматься таким самобичеванием, когда «я плохой, я не нужен», и его опыт говорит о том, что «я попадаю в семью, и оттуда меня выкидывают, потому что… ну, наверное, либо семья плохая, а если несколько семей было – наверное, со мной что-то не так, я недостоин жить».

И ребенок будет всячески пытаться новой семье это доказать, а задача опекуна будет – убедить его в обратном: что, вообще-то, он хороший, и, вообще-то, он справится, и, вообще-то, у него много чего есть замечательного…

И, с одной стороны, не поощрять такое поведение, не спускать его на тормозах, делая вид, что ничего не происходит, но и не вовлекаться в манипуляции, на которые такие дети мастера, не впадать в какую-то крайность, потому что это очень чувствительно, и дети с опытом возврата очень легко могут поднять градус эмоции этой, то есть вызвать истерику, или ярость, или когда родители уже просто вот… ну, «я не знаю что это такое! это не я! я вообще хороший человек, почему я так себя веду по отношению к этому ребенку? я себя чувствую каким-то гадом последним!».

Ну, у ребенка такой опыт, он этой стороной пытается взаимодействовать: находит вашего внутреннего гада, встречает его со своим, и там вот… в общем, держись!

Ваша задача – вспомнить, что вы всё-таки хороший человек, что у ребенка тоже есть хорошая часть, и что, наряду с некоторой гибкостью и пониманием, нужно много времени, чтобы ребенок успокоился, понял, что он здесь надолго, что вы его не отдадите.

Должна быть еще и какая-то внутренняя стабильность у родителей, понимание, зачем им это надо, чего они хотят добиться. Очень сложно, когда в конце стоит какая-то абстрактная цель… ну, из серии «воспитать достойного человека».

Она очень быстро разбивается, потому что не очень понятно, что вообще такое «достойный человек», и вы будете сталкиваться с тем, что и вы, может быть, не очень достойный человек, потому что этот ребенок вас адски бесит и хочется его прибить, например, или говорить ему гадости какие-то, а вы вообще не для этого его брали, а хотели, чтобы всё было хорошо, вот!

На мой взгляд, очень помогает упереться в какие-то конкретные вещи… ну, то есть вы смотрите на ребенка – что конкретно вы можете изменить? Ну, например, вы можете дать ребенку шанс на другое развитие, вы можете дать ребенку лечение, вы можете дать некоторую траекторию движения по образованию, по тому, чтобы он увидел, что есть другой вариант семьи, залечить какие-то его душевные раны…

Опять же, вам, скорее всего, понадобится помощь профильного психолога и врачей, наверное, потому что часто эти дети несут за собой букет сопутствующий по здоровью (необязательно психиатрический, могут быть просто любые соматические заболевания, поскольку очень много стрессов, не всегда адекватное лечение они получают, то есть там медицинская составляющая большая).

И можете находить опору в каких-то маленьких радостях, в маленьких достижениях, потому что очень часто скорость реабилитации этих детей ниже, чем если бы у ребенка не было такой травматической истории – в первую очередь, потому что много времени уходит на то, чтобы вам самому не разрушиться, вот эти свои ценности пересмотреть и при этом ребенка тоже не вернуть, потому что первое время он делает всё, чтобы его отправили туда, откуда взяли – ну просто потому что он проверяет, и так идет адаптация, и он может очень жестко это делать.

Ну правда нужно некоторое терпение, спокойствие, многократные какие-то послания на тему, что «ты делаешь вот это неправильно», что, например, «я злюсь, мне вообще не нравится вот это, но при этом ты здесь будешь находиться вот столько-то времени, потому что я этот выбор делаю как опекун, как родитель, как старший товарищ…» (как вы себя определили… зависит от возраста ребенка, если ребенок маленький – одна история, если это подросток с чередой возвратов, то там еще добавляется история «а зачем вообще подросток придет к вам?»).

Интересно бывает послушать их, и часто они говорят, что «я хочу семью, я вот хочу как все, чтобы у меня, там, мама-папа были». Но если с ними повнимательнее разговаривать и спросить: «Как ты вообще понимаешь – что это?» – часто за тем, что «я хочу семью», вообще представления о нормальной семье нет, несмотря на то что они были в семье, иногда, кажется – долго были, да… «Ну ты же там пожил, ты что вообще рассказываешь?»

Иногда слушаешь про жизнь, быт, в котором эти дети участвовали, и как-то это выглядит очень странно. И правда не всегда семьи плохие, часто семьи-то хорошие, но вот коммуникации между ними и ребенком не складывается, и тогда правда какие-то уродливые формы принимает это взаимодействие, и то, что принимает в свой опыт ребенок, выглядит очень странно, пугающе, иногда драматично.

Ну, в общем-то, задача наша, когда мы их берем, – как раз помочь им выжить. И выжить с тем багажом, который у них есть, и, по возможности, выжить так, чтобы не разрушать близких и не разрушать тех, с кем они соприкасаются. У нас, конечно, есть какие-то надежды на прекрасное будущее, но мы не всегда даже в отношении кровных детей можем надеяться, что эти надежды сбудутся.

Мы, конечно, верим в лучшее всегда, потому что иначе не было бы смысла вообще в это ввязываться. С подростками хорошо договариваться, но очень часто подростки говорят, что «я не хочу в семью, я хочу, я не знаю, в Москву», или «мне нужна помощь чтобы поступить», или «мне нужно, чтобы меня возили отдыхать», или еще что-то, и иногда по-разному складываются отношения.

Бывает такая история, когда игры в маму не работают, ну то есть с этим ребенком уже человек пять поиграли в хороших родителей, и когда вы снова пытаетесь туда зайти… ну это провальный вариант. Тогда больше работает вариант всё же опеки, когда «я – старший взрослый», то есть «я приемная мама» или «я опекун»… ну, другая немножко дистанция – она, в первую очередь, позволяет сохраниться самой семье, самому опекуну, приемному родителю, понимая, что, с одной стороны, это работа – как всякая работа, она имеет некоторое окончание, некоторый срок.

Это дает возможность выдохнуть, потому что тяжелые безысходные переживания бывают, когда человек все силы отдает: «Я, как мать, взяла, люблю-не могу, и это навсегда», – и это ужас какой-то. Ну всё, ложись помирай!

То есть здесь мы понимаем, что есть некоторая профессиональная часть, она известная, она прописанная уже в настоящий момент, за нее деньги платят, что тоже мотивирует… ну, по-разному дети приходят, но, как правило, всё-таки подростки, еще и возвращенные, это всё-таки приемная профессиональная семья – там есть подготовка родителей, поддержка профессиональная родителей некоторая, но другая открытость этой семьи.

Второй момент – это хорошо бы понимать вообще, кого вы берете. То есть какой у ребенка опыт, какое здоровье, какие у него ожидания, какие у него личностные особенности, из-за чего его вернули – интересно послушать, что говорят другие семьи… часто они, правда, говорят неправду, ну то есть хотят себя обелить, но, с другой стороны, если пять семей говорят одно и то же, то я бы прислушалась – что там такое? Возможно, это какая-то привычная модель поведения, которую ребенок демонстрирует.

Но в моем опыте сопровождения таких семей и воспитания таких детей еще важная история – когда вы всё-таки с подростком говорите о своих ограничениях. Потому что дети обычно хотят всё и сразу: я хочу и маму, и папу, и много денег, и ничего не делать, и не учиться, желательно, гулять и отдыхать, и вообще, там… Ну я тоже хочу! Дальше что?

Или имеем какие-то истории, когда какие-то сумасшедшие идеи в голове, которые, если их послушать… мне кажется, что это связано с тем, что часто чувствительные этапы своей жизни они проживали либо в учреждении, где искаженная реальность, либо в семьях, где отношения не складывались (ну иначе они бы как-то остались в этой семье).

И тогда логика событий у них выстроена по-другому, они по-другому выстраивают связи, по-другому объясняют свои поступки или предугадывают ваши, то есть они что-то делают – и за это раньше было наказание; или, там, праздник – обязательно всем нужно напиться и выгнать его на улицу; или наоборот, похвала – это что-то опасное, потому что тебе купят что-нибудь, но потом тебе будут припоминать сто лет то, что купили («ты нам по гроб жизни должен»), а ты вообще не хочешь и одновременно с этим хочешь – и это невыносимо!

У них бывают еще и какие-то психологические травмы, связанные с историей пребывания в кровной семье (воспоминания, там, трагедии). И часто подросток, приходя в семью, ожидает, что родитель всё ему решит – как материально, так и морально: и вылечит тут же, и у него всё пройдет, и всё! А если не проходит, если ему по каким-то причинам некомфортно – ну кто виноват? ну, конечно же, не я! конечно же, они всё виноваты, да!

Ну, это некоторый инфантилизм такой, который, собственно… наша работа родительская – это как раз выращивать взрослую вот эту личность, которая принимает ответственность за свои поступки и участвует в своей жизни, а не только лежит и ноет или ходит и предъявляет всем, как надо с ним обращаться, потому что «я вот такой прекрасный», или наоборот – «я ужасный, выкиньте меня», а то, что… ну, вообще-то, это ты и делаешь – это самое трудное, наверное. Потому что… ну, тоже очень хочется начать ныть или говорить: «Ну делай! Тебе же всё сделали, я же живой человек, я же не могу».

Когда отношения более-менее ровные, можно с подростками говорить о том, что: «Слушай, ты пришел (или пришла) в семью, потому что я считаю вот так». Это вообще один из ключевых вопросов: «А зачем я вообще вам сдался? Что вы тут вообще со мной мучаетесь вот все?» И, помимо высоких материй (про то, что правда хочется ребенку помочь, и правда это способ выжить), важно как-то объяснять, почему вы это делаете, почему вы не можете по-другому; или можете, но до определенного момента, где вы дальше уже не можете; чего вы ждете от подростка… какой-то, ну, базовый договор в начале – он всё равно очень помогает.

Он, правда, никогда не работает долго… ну, потому что потом всё равно подросток хочет маму или папу, и вообще «да, я вот обещал (или обещала), но я хочу всё и сразу», а вы, вроде как, и не очень-то на это готовы, и не на всё, и даже то, что вы делаете, кажется уже много, а ему надо еще и еще!

И очень важно какой-то здоровый эгоизм в этом смысле сохранять, когда, как говорится, «я так и разрушусь, не могу все твои проблемы решить… так мои тоже никто не может… да, я очень стараюсь, но вот это я могу, а вот это – нет, не надо от меня этого ожидать, это очень грустно, мы можем вместе про это поговорить, я тебе сочувствую, но у каждого человека есть нерешаемые проблемы, я тебе доверяю в том, что ты можешь справляться, и я готов тебе помогать, но я и пожить хочу.

Есть еще одна особенность возвратных детей, особенно старшего возраста. Это то, что они уже имеют опыт взаимодействия с социальными службами и с людьми, которые по доброте душевной или по долгу службы участвовали в их жизни, но крайне редко это участие какое-то очень позитивное.

Ну то есть можно, например, пойти пожаловаться в отдел опеки или бесконечно вызывать скорую, потому что «я заболел», или ныть учителю про то, что «у меня температура, а вот, там…» Ну то есть ребенок… с одной стороны он взаимодействует с внешним миром, с точки зрения одиночки – ну, здраво («я как могу, так и выживаю, вот здесь мне этот помог, здесь мне тот…»), а с точки зрения семьи это, конечно, катастрофа, потому что… ну, родитель выглядит вообще не успешным: у тебя ребенок дома звонит из соседней комнаты учителю и сообщает, что у него температура тридцать девять, а ты его выгоняешь в школу, при этом ты видишь, что у него явно не тридцать девять, а потом разбираешься, да… или ведет себя, например, опасно, не контролируя свое тело, свои какие-то опасные ситуации на улице, может получать травмы, при этом, опять-таки, взаимодействуя с большим количеством служб: я не знаю, могу вызвать пожарных, могу позвонить в скорую, могу доброй бабушке на улице сказать на остановке, что у меня сейчас кружится голова, упаду в обморок, но не позвонить при этом вам, хотя, вроде бы, всё понятно, да…

То есть родителям нужно быть готовым, что это правда большая открытость семьи, и нужна внутренняя такая устойчивость, чтобы ребенка, с одной стороны, «а» – обучать обращаться к себе не чрезмерно, «б» – быть готовым отвечать на вопросы учителей, органов опеки, добрых соседей про то, что же вы сиротинушку обижаете, а сиротинушка радостно будет стоять и смотреть, что вы будете делать.

При этом далеко не всегда это из какой-то вредности или мести! Ну он правда не всегда как-то соображает, что делает. Я иногда с такими детьми разговаривала: они даже не могут понимать, как это на вас влияет. Типа, а что такого? ну я же тебя не беспокоил! ну да, мне вот завтра в школу не хотелось, мне жарко было, у меня голова болит, у меня даже в животе что-то крутило, вот я вот учителю звоню. Когда ты говоришь: «Слушай, ну время пол-одиннадцатого, ты звонишь домой учительнице! Ну это вообще не очень принято…» – говорит: «Ну она же со мной разговаривает!» Когда говоришь учительнице: «Вы могли бы не разговаривать?» – учитель говорит: «Ну я же обязана…»

И только в конце, когда уже деточка замучает учителя дальше некуда или не выстроит того, чего учитель ждет по-человечески, на что его разводят… а разводят его на псевдопривязанность, потому что ребенок не может установить пока нормальную привязанность с приемной семьей и устанавливает ее ситуативно: там, где нашел доброго человека, уши добрые, он туда и пытается, но это очень временная история – завтра он забыл или не предполагает, что он может в ответ что-то такое делать, потому что в его опыте это бесконечные разрывы и ситуативная какая-то такая… ну, «где смог, там и поел».

И очень сложная задача – выстроить длинную перспективу, когда «я здесь присутствую, я важный человек, я тебе всегда поддержу и помогу», но при этом… как сказать… не дать себя разрушить, не дать себя «съесть», потому что там очень травматичные истории, внутренний мир, и он требует очень много времени на то, чтобы ребенок восстановился.

Он восстанавливается, но у всех по-разному, с разной скоростью, до разных пределов… В целом, это такой очень позитивный процесс с таким приятным результатом в конце. Если вы дотуда дойдете, то результат – смотришь – не зря.

 

Возвращают из семей не только подростков, но и детей помладше. С ними, наверное, какие-то другие проблемы и методы их решения? Например, ребенок до десяти лет, если его вернули, может проявлять агрессию к себе, агрессию к другим… Как часто это бывает? Что с этим делать?

Т. Павлова: С маленькими детьми история следующая. Это либо бывают неготовые семьи, то есть «мы ожидали одного, взяли, а что-то никак не сложится». Либо особенности приемного родителя. Я в свое время очень много работала с семьями, которые возвращают (то есть с семьями, которые еще не вернули и обратились за помощью; с профилактикой вторичного возврата), и основная жалоба была – что у ребенка психиатрия, что «у него диагноз, нам не сказали, мы не готовы были к этому», но по факту мы привлекали психиатров и соотношение было такое: если взять условных десять семей, то психиатр реально требовался одному ребенку и шести взрослым.

То есть взрослый как-то со своими особенностями жил, тут пришел ребенок – и его (взрослого) «вынесло» просто. Это не всегда какие-то грубые истории, потому что люди всё-таки справку берут, они на учете не стоят, но были какие-то пограничные состояния… часто это депрессия, которая требует лечения, а родитель в депрессии – ну, слабо доступен контакту, ему самому плохо, ему самому нужна помощь; если нет рядом опоры, там сложно устанавливать привязанность. Ребенок-то пытается его раскачать, а у него ресурсов нет, плохо ему.

И вторая история – когда это семья… не получалось выстроить отношения между, например, детьми, бабушка еще включалась со своими посланиями, еще что-то… Или семья была и так не очень прочная, решали, что «возьмем ребенка – и всё сложится», потом ребенка брали – и всё разваливалось (так же, как с рождением кровного).

Поэтому маленькие дети в этой истории часто находятся в растерянности, они правда иногда вначале очень странно себя ведут, и выглядят… ну вот хочется доктора позвать. По большей части, когда они попадают в стабильную обстановку, они успокаиваются, и видно, что… что-то – педзапущенность, что-то – правда диагнозы, но не те, что-то связано просто с отсутствием опыта семейного пребывания и нарушением привязанности. Здесь правда очень индивидуальные вещи, но если по подросткам уже сейчас всё видно, то по маленьким не всегда это видно.

С маленькими проще в плане того, что они физически слабее, и они, конечно, могут разрушения всяческие создавать вокруг себя, но всё-таки репертуар у них поменьше. Маленькие – более доверчивые, даже десятилетки.

Это, в определенной степени, наивное существо, которое… да, у него могут быть идеи разные и сильно застрявшие в его голове, но, в целом, этот ребенок, как правило, очень хочет верить, и если есть рядом кто-то достаточно устойчивый и добрый, который его любит и греет, и при этом не дает разрушать и разрушаться, то, как правило, всё выруливается.

Исключения составляют случаи, когда там реально есть психиатрические диагнозы или стартует какое-то заболевание, и оно было, или оно не лечилось, не диагностировалось, или наоборот – лечилось… и, к сожалению, мы знаем случаи, когда ребенок в учреждении сидит на таблеточках, потом его передают с диагнозом «здоров», у него заканчиваются таблеточки – и всё, дальше семья начинает по потолку ходить и уже лечить или выяснять, нужны ему таблетки, не нужны, что происходит вообще, как это… И это тоже нельзя списывать со счетов.

Иногда возвращают совершенно чудесных детей – здоровых, вообще без всяких проблем, просто в силу того, что родитель не готов был к такой перемене в образе жизни и в ужас приходит, потому что просто ребенок рядом. Ну, маленьких детей проще переустроить. И проще, если возврат идет из семьи в семью сразу: всё-таки не так это травматично, чем через учреждение.

 

Мы знаем несколько историй, когда детей небольшого возраста (где-то до десяти лет) возвращали достаточно быстро, то есть, видимо, в период какой-то острой стадии адаптации…

Т. Павлова: Да-да-да. У всех адаптация идет, кто-то с ней справляется (и ребенок остается в семье), кто-то – нет (и решает, что «до свидания»). Ну это, значит, не пройденная адаптация, да. Или неправильный подбор ребенка. Семья может быть готова, но она готова к совершенно определенному, не ко всему, нет универсального ключа, а ребенок им попался такой, которого они не в состоянии вытянуть. Ну как попался… неправильный подбор.

 

И получается, что у ребенка вот эта прерванная адаптация, потом – снова адаптация (к учреждению), и в новой семье – опять адаптация.

Т. Павлова: Да, он всё время откатывается, всё время адаптируется, он вынужден выбирать некоторую стратегию про то, что ничего постоянного нет… ну, такой стресс: «в любом случае переместят, я ни на что не могу рассчитывать, я должен здесь и сейчас урвать, потому что завтра этого может не быть, люди – они могут быть добрые, но, вообще-то, это ненадолго».

То есть самое главное, чего ребенку во всей этой истории не хватает – это времени, чтобы он убедился, что, несмотря ни на что, «я всё еще здесь, не переместился». Вот когда он убеждается, что «я всё еще здесь, все эти люди – со мной»… да, он может злиться на это, может что-то делать… когда вот все смирились, что «ну вот мы такие, ну вот все собрались в этом месте, и, видимо, как-то дальше нам нужно жить» – вот тогда адаптация и начинается, а до этого – проверки.

Вся эта история долго может длиться, и, если ребенка перемещают еще раз… ну, например, устала семья, отправляет его пожить, скажем, к бабушке, или в лагерь, или еще куда-то, или в больницу кладут, то… ну, мы понимаем, что адаптация замедляется, потому что это физическое перемещение, и по возвращении она как бы откатывается на некоторые время – и снова.

С другой стороны, иногда бывают ситуации, когда родители без такой передышки не могут, и, понимая, что «ну да, будет откат, но мы немножечко должны передохнуть», они тогда выбирают это как способ подышать. Родителям тоже надо себя как-то беречь. Просто надо понимать, что откат всё равно будет.

Из выпуска 652 >>