Обычно психологи советуют проговаривать с приемными детьми их прошлое. Но что делать, если ребенок, став подростком, не хочет это обсуждать?
Бывает, что ребята, которых забрали из казенных стен малышами и которые выросли, зная о своей приемности, порой даже бравируют этим: рассказывают к месту и не к месту, следя за реакцией удивленных окружающих. Но однажды наступает момент - обычно в подростковом возрасте - и они начинают приемность скрывать: меняют круг общения, не говорят новым знакомым, что они из детского дома. Требуют от родителей, чтобы это вообще нигде не упоминалось, даже если ребята не усыновлены, а находятся под опекой, и у них другая фамилия, другое отчество. Кто-то со временем «вырастает» из этой проблемы, а кто-то с ней так и продолжает жить…
Непростую тему мы обсудили со Светланой Качмар, семейным психологом и мамой двух подростков, усыновленных малышами.
ШКОЛА ПРИЕМНЫХ РОДИТЕЛЕЙ
Корр.: Светлана, обычно психологи советуют проговаривать с приемными детьми их прошлое. Но что делать, если ребенок, став подростком, не хочет это обсуждать? Вот совсем не хочет!
С. Качмар: Ну, когда ребенок не хочет, навязываться совершенно точно не надо. Если мы говорим о детях, которые попали в семью в каком-то нежном возрасте, у нас было время всё это проговорить. В подростковом возрасте ребенка больше волнует мнение сверстников. Вообще, референтная группа для подростка (и юноши и девушки) – это сверстники, а никак не родители. Что о нём подумают другие ребята, как он в их глазах выглядит, есть ли у него какие-то тайны и секреты, скелеты в шкафу? Это всё становится гиперважно. Точно так же, как и размеры тела, чистота кожи, достаток родителей и прочее, прочее, прочее. Для ребенка это очень, очень чувствительно, потому что он выходит вот в эту социальную среду сверстников. Ему потом, в этой среде, еще и искать будущего партнера. Поэтому репутация становится очень важна, и родителям здесь важно правда вовремя закрыть рот. Не комментировать, не отпускать какие-то шуточки, не говорить, например, не спрашивая ребенка, врачу что-то: «У меня тут вот приемный ребенок сидит», – а хотя бы из уважения уточнить: «Мы можем это проговорить или нет? Вот для этого доктора мне важно объяснить, что в детстве у тебя были такие-то, такие-то обстоятельства, и поэтому ты имеешь такие-то, такие-то проблемы. Чтоб доктор не подумал, что на тебя кирпич упал и что-то с тобой прям вот недавно произошло».
Есть у меня тоже такой пример, когда ребенок пришел даже не в балетную школу, а в хореографическую какую-то вот студию. Девочке было лет, наверное, одиннадцать-двенадцать уже. То есть это вот не лялечка маленькая, она стройная, гибкая… но отборочная комиссия посмотрела на маму – приземистую, ширококостную такую – и сказала: «Ну, наверное, девочка-то сейчас будет зреть, да? И ей будет очень сложно танцевать в нашей студии». И маме пришлось сказать: «Я вообще не имею к генетике этого ребенка никакого отношения». Несмотря на то, что девочка… ну как-то вот не очень любила, что эта тема всплывает. Но ей было важно в эту студию попасть, и мама поэтому озвучила. Никто ни на кого не обиделся.
Корр.: То есть всё-таки в каких-то случаях это нужно?
С. Качмар: Да. А вот что касается напоминания о прошлом – действительно, в детстве хорошо у детей заходят и всякие деревья, которые мы рисуем, пририсовываем туда родителей приемных, родителей кровных и всех-всех, кого знаем. Всякие книги жизни и прочее, прочее. А подросток может сказать: «Не хочу! Не напоминай!» А почему же? А потому что он когнитивно сложный стал. Потому что он оценивает свой прошлый опыт… ну уже практически по-взрослому. А это очень-очень неприятно. Ну как вот – взять и осознать: меня в детстве бросили. Вообще, я какой-то некачественный, что ль, был? Да нет. Я вообще-то нормальный, да? И вот эта каша в голове – она не позволяет еще раз травмироваться о какие-то разговоры, о какие-то воспоминания… Дайте ребенку дозреть до совсем взрослого возраста. Потому что когнитивно-то ребенок уже вполне себе созрел, а эмоционально он еще будет зреть. У него еще эмоциональная регуляция такая – детская. Вот когда подрастет, когда задумается о своей семье – да, наверное, еще на один виток зайдут все эти разговоры. Тогда уже можно будет, опираясь на ценности общие, опираясь на какие-то совершенно взрослые штуки, это проговорить. А пока не надо лезть.
Корр.: Сейчас появилась еще одна категория детей – те, кого взяли в семью уже подростками. Не маленькими детьми (и они выросли, зная, что приемные), а именно подростками. То есть вот они приходят в семью и сразу, бывает, начинают скрывать. Обрывают все прошлые связи, закрывают свои страницы в соцсетях, открывают новые. То есть вот как будто… «с чистого листа». И тоже не хотят ничего обсуждать, никому говорить. Это то же самое или какая-то другая специфика?
С. Качмар: И то же самое, и еще есть – да, действительно – специфика. Ребенку долгое время хотелось вырваться из того окружения, которое тянуло его на дно. У него получилось. И ему очень не хочется, чтоб затянуло обратно в эту среду, и ребенок как бы начинает жизнь с чистого листа. Наивно полагая, что это такая ему поддержка. Что «никто про меня ничего не знает, и я вот создам, как аватар, свою новую биографию». И поначалу действительно это работает. И вмешиваться в это не очень нужно. Здесь важно говорить о том, что да, у тебя есть родственники, у тебя есть определенная история, на которую ты опираешься в своем развитии. Твоя личность там сформировалась. Это важно, это ценно. Но если ты не хочешь говорить об этом в мир – не говори. Ты можешь говорить со мной, с родителем об этом.
Корр.: А если он и с родителями не хочет это обсуждать? Не надо лезть? Или всё-таки поговорить?
С. Качмар: Нет, лезть не надо, но… закидывать такие крючочки, периодически, показывая, что… «Я принимаю тебя, принимаю твою историю… я принимаю то, что с тобой происходило, я принимаю, понимаю, готов выслушать. Готов. Захочешь – скажешь, не захочешь – подожду. У нас жизнь впереди совместная длинная, мы будем очень долго общаться, у тебя всегда будет на это время, да?» И когда ребенок уже почувствует, поверит, что можно с родителем об этом говорить, – скорее всего, он придет и поговорит.
Корр.: То есть не форсировать события?
С. Качмар: Не форсировать.
Корр.: Но если обращается – реагировать?
С. Качмар: Быть готовым. Еще же дети, особенно во взрослом возрасте попавшие в семью, – это люди, которые очень неплохо читают, что у вас в голове происходит. У них развита эмпатия, им это нужно было вообще для выживания многим, да? И по повороту ключа в двери дети понимали, папа напился или нет. Они и вас точно так же – приемных родителей – чувствуют. И если на какую-то тему, даже не в прямом разговоре… не знаю, смотрим кино, читаем какую-то заметку – и нас вот покосило, покривило, и нам тяжело про это говорить… ребенок делает вывод: ага, взрослый не вывозит, не пойду к нему про это разговаривать. Поэтому себя как родителя тоже важно тренировать, говорить об этом. Не пугаться, не удивляться любым вопросам – не только о приемности, а вообще любым сложным вопросам. Не говорить «давай я с тобой поговорю года через три», «иди к папе спроси», «иди к маме спроси», а сесть, и спокойно разговаривать на самые сложные темы. И выясняется вообще, что тема приемности – она не самая сложная. Есть гораздо больше тем, которые совершенно непонятно как обсуждать с ребенком. Политику, например, или какие-то экономические вопросы: почему есть богатые, а есть бедные? а почему мы не богатые? (Смеется). А упс!
Корр. (смеется): То есть… есть и похуже вопросы?
С. Качмар: Конечно! И если мы спокойно идем в этот разговор, не начинаем его заминать, не начинаем как-то… «ме-ме, э-э, не знаю»… а говорить то, что на самом деле мы знаем и чувствуем, то совершенно нормально и естественно мы придем к разговорам о приемности, о том, почему у ребенка такая история сложилась. Ребенок будет знать, что нас от этого точно не разорвет на много маленьких родителей, мы останемся целенькими и совершенно спокойно это выдержим.
Корр.: То есть, чем спокойнее к этому относятся родители, тем спокойнее будет воспринимать это и ребенок?
С. Качмар: Конечно.
Корр.: Хорошо, понятно. Спасибо большое!
