В последнее время всё чаще звучат слова о том, что систему семейного устройства детей-сирот надо реформировать. Пару лет назад даже предлагались некоторые законопроекты на эту тему. Правда, их резко раскритиковали и опытные приемные родители, и многие эксперты. Но большинство, тем не менее, сходятся во мнении, что менять что-то всё-таки надо. Но что именно? И как? Мы решили вернуться к наболевшему, и Татьяна Юрасовская провела опрос среди участников наших групп в соцсетях. Таня, каковы результаты?

Т. Юрасовская: Ответов очень много. Тема явно волнует людей. Мы попросили юриста Антона Жарова прокомментировать предложения наших подписчиков. Вот, например, Мария С. из Ленинградской области написала, что ждет, когда ВИЧ-положительным разрешат усыновлять и брать под опеку детей из детских домов.

А. Жаров: Если у вас ВИЧ, это то же самое, что… ну, так же опасно для ребенка, как, например, нелеченая гипертония. Вот вы завтра окочуритесь от нее, потому что у вас сосудик прорвет головного мозга, или вы таблеточки пьете и у вас давление под контролем. То же самое с вирусом иммунодефицита человека. Если он у вас неопределяемый, то вы безопасны по этой части, ребенку тоже. Поэтому это вопрос к медикам был. И вопрос этот медики, насколько я понимаю, сняли.

И. Зотова: Да, действительно. Еще летом 2020 года в перечень заболеваний, при которых нельзя стать усыновителем или опекуном, внесли поправки и теперь ВИЧ-положительным людям – при определенных условиях (если вирусная нагрузка ниже определенных значений, а число Т-лимфоцитов – наоборот, выше) – можно принимать в семью осиротевших ребят. Какие еще были предложения?

Т. Юрасовская: Моя тезка, Татьяна Б. из Волгограда написала: «Надо дорабатывать закон о жилье сиротам. Детям некуда идти после детского дома, хоть на улице живи. Годами ждут хоть какое-то жилье в регионах».

А. Жаров: Но у нас хорошие законы о выделении детям-сиротам жилья: в восемнадцать лет или по окончании заведения учебного ребенок должен получить жилье. Это прописано в законе, оно есть – оно не исполняется. Неисполнение его не влечет ничего, кроме того, что человеку приходится идти в суд, потому что никакого другого способа защитить свои права нет. И они еще будут год или два тянуть, исполняя это решение. Пока мы не научимся наказывать жестко и по делу чиновников, которые нарушают таким образом права детей, всё это будет проходить мимо.

И. Зотова: Неужели все предложения наших подписчиков оказались из серии «это уже есть»?

Т. Юрасовская: Нет, конечно. Вот предложение Алексея Николаевича:

(На фоне стука клавиатуры читает мужской голос).

Алексей Николаевич: «Не хватает нормы, позволяющей гражданам, выросшим в семьях усыновителей, получить сведения об их кровных родителях. Сейчас, чтобы найти их или хотя бы информацию о них, могут уйти годы, сотни тысяч рублей на оплату юристов и прочих затрат. И не факт, что получится».

Т. Юрасовская: Антон Жаров согласился, что от усыновленных не надо скрывать такие сведения, но сама процедура усыновления должна оставаться закрытой от посторонних.

И. Зотова: А были темы, которые, вроде бы, в законах уже освещены, но не помешает и что-то уточнить?

Т. Юрасовская: Да, встречались и такие. Вот, например, сообщение от Анны К. из Екатеринбурга: «Вопрос про большие детские «паровозики». Как им быть? Желающих принять в семью сразу несколько братьев и сестер – мало, а если есть, им не разрешают! Нужно что-то менять!»

А. Жаров: Про «паровозики» в законодательстве всё есть, прописано максимально конкретно: если в интересах детей «паровозик» разделять, его надо разделять.

Корр.: А органы опеки считают, что в интересах детей всем вместе находиться в учреждении и ждать всем вместе одну семью.

А. Жаров: Находиться в учреждении никому не хорошо, это четко прописано в законодательстве, то есть перед нами типичные страхи «как бы чего не вышло». Вот как хотите это называйте, но это абсолютно конкретный чиновник, который не хочет брать на себя ответственность. Ну мой совет, когда мне говорят: «Не дают паровозики», – я всегда говорю: «А что вы сделали, чтобы этот «паровозик» получить?». Вот вы, там, выбрали двух детей из семи и хотите их забрать, вы заявление о том, что вы хотите их забрать, подали? Что мне отвечают? «Нет, ну мне же сказали, что не дадут». А вы пробовали? Вот чтобы чиновник начал думать, у него на столе должна быть бумага, а так ответ любого чиновника на любой вопрос, который к нему будет относиться, будет даваться с точки зрения «как бы меньше чего делать». Поэтому… не дают разделять «паровозик», а вы заявление-то написали? У нас многое позволяется законодательством, очень многое, но у нас никто не хочет брать на себя ответственность: «Как же? Я вот передам ребенка, а вдруг чего-нибудь выйдет, а мне настучат». Пока не будет где-то стоять какой-нибудь тикающий механизм, желательно под попой у сотрудницы опеки (восемь детей в приюте – восемь механизмов тикают)… И если ты за сорок дней или за тридцать дней не устроил в семью – они взрываются. И вот тогда, может быть, эти люди задвигаются.

Можно ступенчато сделать, можно сказать, что вы имеете право за три месяца устроить, и за три месяца не устроили – проводим какое-то из понятных людей совещание, выясняем, почему это не так, даем еще три месяца. Если за еще… ну какой-то предел должен быть, конечно, а так можно ждать до упора. Мне кажется, что в современных условиях, при современных способах связи, нужно устраивать всё-таки по одному, обязывая опекунов устраивать это общение, потому что для ребенка важнее жить в семье, чем общаться с сестрой. Несравнимые вещи абсолютно.

И. Зотова: Татьяна, а попадались предложения, которые юрист совсем не одобрил?

Т. Юрасовская: Да, попадались. Одно такое письмо Антон Жаров раскритиковал просто по пунктам.

А. Жаров: Александр. «В законодательстве должна быть точно сформулирована проверка людей, берущих на опеку детей-сирот… только тем людям, которые проверены на надлежащее поведение, психологическое, наркотическое непричастность, отсутствие учета в медицинском учреждении (ну имеется в виду психиатричка, наверное, да?). Прежде, чем человек должен взять сироту, должен пройти весь медицинский спектр анализов, включая медицинскую личную книжку о состоянии здоровья». Ну… (Усмехается). Понимаете, я не встречал еще ни одного приемного родителя, которому глисты мешали бы завести ребенка. Да я вообще не встречал таких родителей. Поэтому зачем нужна медицинская книжка, мне, честно говоря, не очень понятно. «Я считаю, чтобы человек взял на свое попечительство сироту, необходимо собрать подписи всех соседей и жителей на то, чтобы они подтвердили, что человек вменяемый и может иметь семью, и имеет рекомендации от органов власти». Хочется понять, каких органов власти.

Корр.: Строго говоря, всё, что он написал – это те документы, которые сейчас нужно предоставить по действующему законодательству в отдел опеки, чтобы получить заключение о праве быть усыновителем или опекуном.

А. Жаров: Слава богу, у нас нет подписей соседей.

Корр.: Нет, ну, кроме. А всё, что во первых строках – как раз оно и есть.

А. Жаров: Ну конечно, да, но есть пределы, всё-таки фантазия Александра идет дальше, чем фантазия законодателей, и слава богу, что что мы пока не сдаем на яйца глист, прежде чем стать усыновителем, но определенные болезни есть, при которых нельзя. Конечно, тот, кто состоит в ПНД, не может усыновить. Но если он там не состоит – соответственно, его болезнь не настолько развита, считает законодатель, а вот насчет рекомендаций и подписей всех соседей – это Александр не пытался собрать подписи всех соседей хотя бы под чем-нибудь: заменить в подъезде лампочку – и то не все соседи подпишут. А уж иметь или не иметь вам ребенка – под это подпишется далеко не каждый из всех соседей. Опять же, два этажа вверх берем? Или три? Или одного достаточно? Соседей в соседнем подъезде берем? Или только лестничная клетка? А что делать, если они только приехали и меня не знают совсем? Ну и так далее. «Подтвердили, что человек вменяемый» – вот опять же, понятие «вменяемость» имеется в юридической литературе и относится оно к совершенно другим вещам, связанным с совершением преступлений, поэтому заранее сказать, что человек вменяемый, если он еще ничего не совершил, к сожалению, невозможно. Мне кажется, что мы можем пока, слава богу, обойтись без собрания «гаражного кооператива», чтобы иметь семью, в том числе приемную, поэтому давайте пока оставим всё как есть. Мне кажется, требования, которые сегодня существуют к опекунам, они очень сбалансированы. С одной стороны, это позволяет отсеять кого угодно, если он почему-то не нравится, объяснив почему, и, с другой стороны, не лупить вот так уж по площадям.

И. Зотова: Таня, я вижу, предложений еще много осталось…

Т. Юрасовская: Да. И среди них немало интересных и очень важных. Конечно, мы не успеем озвучить все. Тем более – с комментариями.

И. Зотова: Что ж, значит, мы обязательно продолжим эту тему в будущих выпусках радиожурнала. А пока давайте послушаем, что предлагают поменять в системе семейного устройства сирот специалисты.

ПРОШУ СЛОВА

По поводу назревших реформ мы поговорили с тремя экспертами, имеющими огромный опыт. Конечно, они много размышляют о том, что и как можно было бы улучшить в системе семейного устройства ребят из детских домов. И некоторые из этих идей мы обсудим сегодня.

Юрист Антон Жаров много лет специализируется на семейном праве. А тот факт, что он является главным редактором журнала «Опека и попечительство», говорит о серьезном отношении к этой теме.

А. Жаров: Есть вещи, которые поправить – легко и быстро, ну вот, например, у нас федеральный банк данных о детях, оставшихся без попечения родителей… Путем многих усилий наконец сделали так, что все сведения о всех детях, они в Москве доступны. Если они доступны в Москве, почему не доступны все сведения о всех детях, например, на Урале? Почему я, приходя в органы опеки и попечительства условного, там, Красносельского района Москвы, подав документы, не могу сесть здесь же за компьютер и посмотреть всех детей по всей России, которые мне нравятся, и здесь же получить направление и сразу же туда поехать?

 

Антон Жаров. Фото с сайта http://zharov.info/

Корр.: Ладно в Москве, это вы можете, в конце концов, съездить и в федеральный банк данных. А если мы, например, в Костроме, в Архангельске, в Астрахани? То есть, если вы хотите воспользоваться услугами федерального банка данных, вам нужно ехать в Москву.

А. Жаров: Ну и записаться в очередь, и несчастные четыре человека на всю страну будут этим заниматься. До сих пор записаться – это квест. Раз в неделю открывается запись, и вы должны успеть забить соответствующую галочку. А должно быть так, что в любом региональном органе опеки вы можете посмотреть любого ребенка и получить на него любое направление. Почему не так-то? Почему нельзя получить всю ту же информацию придя в орган опеки, в свой любимый, где тебя знают, где тебе не надо лишний раз паспорт доставать? Почему этот орган опеки не может открыть ту же самую анкету и прочитать то же самое с экрана, что читает приморский региональный оператор? Зачем вообще, по большому счету, нужен региональный оператор? Для каких таких вещей? Для того, чтобы, действительно, «приезжайте, мы вам всё расскажем»?

Мысль интересная, но в ходе ее обсуждения Антон Жаров признал, что возникает другая проблема. Не все районные отделы опеки будут рады помочь гражданам в получении направлений на знакомство с детьми из других регионов. Ведь галочку за устройство сироты в семью поставят «где-то там», а выплаты на ребенка пойдут из своего, местного бюджета – начальству это не понравится. С такими проблемами в прошлом уже сталкивались столичные опекуны, а сейчас сложности возникают у жителей Московской области и Краснодарского края.

Вариант решения этой задачи предложила Оксана Хухлина. Она тоже юрист, преподаватель выездной Школы приемных родителей нашего «Поезда надежды».

О. Хухлина: Мое предложение… может быть, оно, конечно, будет выглядеть очень революционным вот в этой, такой деликатной сфере, но мне кажется, что нужно всё-таки задумываться над тем, чтобы банк данных и работу по знакомству хотя бы с анкетами детей, нужно было интегрировать в систему предоставления государственных услуг в электронном виде. Мы, в принципе, на сайте гос. услуг уже получаем довольно большое количество услуг, причем связанных с довольно серьезными личными данными (то есть, там, и паспорта, и разнообразные проверки наших данных, судимостей и так далее), мне кажется, можно предусмотреть максимальное защищенные какие-то протоколы доступа, какие-то предупреждения о нераспространении данных ребенка, потому что, если это будет работать, ну скажем, онлайн и если кандидат входит и видит, что да, сейчас вот есть анкета ребенка, с ним никто не знакомится, и этот кандидат может в режиме онлайн запросить направление на знакомство, получить его в электронной форме, там, в каких-нибудь защищенных протоколах с защищенными электронными подписями (там, квалифицированными, усиленными и так далее) и, собственно, поехать знакомиться с этим ребенком, то всем будет понято, что да, действительно, такая анкета есть, с этим ребенком знакомятся, этот ребенок свободен, с ним можно познакомиться… Мне кажется, это будет более правильным вариантом чем вот то, что существует сейчас.

Корр.: И получается, что тогда все кандидаты смогут сразу видеть в режиме реального времени, знакомиться реально с этим ребенком сейчас кто-то или нет…

О. Хухлина: Да. Или не знакомится.

Корр.:  Когда выдано направление, например…

Оксана Хухлина.

О. Хухлина: Ну объем информации, которая будет доступна кандидату, – тут понятно, надо обсуждать и регулировать, какую информацию можно дать. Но, по крайней мере, видеть анкеты тех детей, с которыми сейчас никто не знакомится и вы можете запросить направление на знакомство, – мне кажется, это правильно. Как и, наверное, надо думать в том направлении, что всё-таки предоставлять кандидатам право первично подавать документы для постановки на учет в качестве кандидатов к региональным операторам, к федеральному оператору посредством электронной связи, потому что всё-таки та норма, которая у нас сейчас закреплена в законе (о том, что кандидат должен обязательно приехать лично с паспортом и заключением) – она, конечно, очень правильная и хорошая, но сложно реализуемая. Мне кажется, что уже надо немножко как-то обновлять закон, прорабатывать механизмы, а может быть, административные регламенты более подробно расписывать по работе, чтобы как-то всё-таки в сторону, скажем так… это может звучать так, что мы упрощаем жизнь кандидатам, но мне всё-таки кажется, глобально мы ускоряем вопрос семейного устройства ребенка.

Да, такое новшество, пожалуй, действительно ускорило бы встречу ребят с новыми родителями. Но дело в том, что и на этом проблемы сиротской системы не заканчиваются. Давайте послушаем одну из опытнейших приемных мам – Ирину Кожухарову. Она более 30 лет воспитывает ребят, оставшихся без родителей, и ей, конечно же, есть что рассказать о сложностях, от которых можно и нужно избавляться на государственном уровне.

И. Кожухарова: У нас часто бывает такое, что ребенок, попадая в социальный приют, в детский дом, он там сидит и про него просто забывают, и работу по его статусу… не лишают его родителей прав годами. Только если он попадает в приемную семью, вдруг опека спохватывается: «Ой, теперь давайте подавайте на лишение родительских прав».

Корр.: Ну да, «вы же теперь законный представитель, теперь вы подаете».

И. Кожухарова: Совершенно верно, на лишение родительских прав должны подавать в той местности, где проживают родители, и только те, кто действительно знает образ жизни этих родителей, а не те люди, которые взяли их ребенка, потому что это, на самом деле, огромный, скажем так, дамоклов меч. Дети вырастают, им в руки обязательно рано или поздно попадет решение суда, а в решении суда будет написано: «В суд обратилась такая-то (или такой-то) за лишением родительских прав». Вот у меня, у всех моих детей написано: «В суд обратилась прокуратура в интересах такого-то». Либо органы опеки. Они знали эту семью, они с ней работали, они могут доказать суду необходимость лишения прав. Почему у нас сейчас часто суды отказывают в лишении родительских прав? Потому что… что может предоставить приемный родитель? Только то, что мама не интересовалась ребенком какое-то время…

Корр. (подхватывает): Ну, там, не платит алименты, не звонила, не писала…

И. Кожухарова: Совершенно верно. А мама приходит на суд и говорит: «А я не могла, я не знала, где ребенок, не могла с ним связаться, а я хочу его забрать, меня просто подставили». И начинается катавасия на несколько лет. И ребенок статуса не получает. А происходит это потому, что те органы, которые забрали, которые изъяли этого ребенка, должны в дальнейшем представлять его интересы. Не его будущие законные представители, а те, кто занимался этой семьей, кровной семьей. Оставить право такое родственникам только тем, которые проживали совместно с ребенком и которые знают человека, которого лишают родительских прав. А вот посторонним для этой семьи людям совершенно не обязательно этим заниматься, более того, это вредно. И для отношений с ребенком. Потому что рано или поздно мама может напеть, что вот твоя приемная мама захотела тебя отобрать у меня, я тебя люблю, кровиночка, и так далее и тому подобное. Эти песни нам знакомы.

Вообще, логичным кажется расширить это предложение и максимально снять юридические вопросы с плеч опекунов. Ведь им и так хватает хлопот. Хорошо бы в каждом отделе опеки и попечительства ввести штатную единицу юриста, который будет решать все правовые вопросы ребят: по лишению родительских прав кровных матерей и отцов, по назначению и взысканию алиментов и так далее. А опекуны пусть занимаются тем, для чего их, собственно, и назначают, – воспитанием, лечением и развитием приемных детей.

И. Кожухарова: Я считаю, что детям нужно ввести еще один документ – документ о том, что он является ребенком-сиротой и ребенком, лишенным родительского попечения. Объясняю почему: когда мы подаем документы, допустим, на лагерь, на обеспечение летнего оздоровления, я должна предоставить копию решения суда о лишении такой-то гражданки родительских прав в отношении ее пяти детей. А посылаю я в лагерь одного.

Корр.: Ну и вообще в решении суда могут быть написаны такие подробности, которые не стоит сообщать…

Ирина Кожухарова с семьёй.

И. Кожухарова: Да, вещи, которые совершенно не должны знать, допустим, люди, которые сидят в отделе по учету путевок, то есть это получается нарушение закона о персональных данных. Причем у меня, например, решение суда на пяти страницах, с показаниями всех свидетелей. Никому эта информация не нужна. Кроме того, как бы мы ни относились к нашим мамам, но, тем не менее, это нарушение и их прав.

Корр.: Ну да, просто чтобы оформить ребенку путевку в лагерь, получается, мы разглашаем всю подноготную его семьи.

И. Кожухарова: Да, мы разглашаем персональные данные третьих лиц. Вот этот документ должен обязательно издаваться для того, чтобы, допустим администрация такого-то сельского поселения подтверждает, что такой-то такой-то является ребенком-сиротой, лишенным родительской опеки. Можно написать основание: решения суда о лишении родительских прав номер такой-то такого-то такого-то суда, там, справка об отсутствии отца. Всё. На самом деле, сделать такой документ каждому ребенку-сироте не представляется абсолютно никакой, это может быть просто бумажка А4 с печатью.

Корр.: Ну как вот нам выдают постановление о назначении опекуна.

И. Кожухарова: Да.

Корр.: Можно и так оформить.

И. Кожухарова: Она должна быть у каждого ребенка отдельно, не на кучу сиблингов сразу, а именно у каждого ребенка отдельно должен быть документ, который не разглашает никаких персональных данных, кроме фамилии, имени, отчества и даты рождения ребенка. И его обязаны принимать везде. Для постановки на квартирный учет, для чего-то еще… Вот это, на самом деле… особого ничего не надо, просто какое-то распоряжение Правительства о том, что этот документ должен быть в личном деле каждого ребенка.

Но вообще-то, все наши собеседники отмечали, что законы у нас и сейчас во многом очень хорошие. Одна беда – не всегда соблюдаются…

А. Жаров: Большая проблема заключается в том, что у нас нет никакой ответственности у чиновников, которые не соблюдают законодательство. Она везде, в каждом законе прописана: «отвечает в соответствии с гражданским и уголовным законодательством», но для того, чтобы действовало уголовное законодательство, требуется корыстный интерес чиновника. А какой корыстный интерес чиновника не дать квартиру сироте? Он же не себе забирает эту квартиру, он просто ее не дает. И поэтому уголовного дела нет, административного дела не предусмотрено, есть только дисциплинарная ответственность, вся проблема которой, что привлечение к дисциплинарной ответственности возможна в течении месяца с момента совершения дисциплинарного проступка. Ни разу в жизни не было истории про то, чтобы прокуратура успела привлечь к ответственности чиновника за невыдачу, например, квартиры сироте. Не успевают они.

Корр.: Ну за месяц, конечно, это нельзя решить.

А. Жаров: Ну вот...

Корр.: Месяц он будет только отвечать.

А. Жаров: Да, только вот нам за месяц и отвечают обычно, что мы в чём-то неправы. Когда дело доходит до того, что мы всё-таки правы, то уже прошло полгода и наказать нельзя: вот констатируем, что Марфа Семеновна была неправа, но ей так с рук всё и сошло. Контроль со стороны прокуратуры в настоящее время, мое личное мнение, ну-ле-вой. Поэтому изменения законодательства в виде ответственности чиновников, хотя бы четко прописанной в законодательстве ответственности чиновников за нарушение сроков… Вот этого всего регулировать никто не хочет. Я могу завтра написать проект закона, но я даю руку на отсечение, что он не пройдет. Потому что никому такая четкость не нужна. И поэтому опека наглеет, прокуратура недееспособна, опять же, с моей точки зрения, то есть то, что сейчас происходит, это выглядит как недееспособность полная, суд – долго, дорого, никто не пойдет, поэтому опека чувствует, что она может творить всё, что угодно, потому что пока вы через два, три, четыре, пять, шесть месяцев достучитесь до правды, эта женщина, которая вам нагадила, уже уедет куда-нибудь, переедет, пойдет в другой отдел, и уже будет ни при чём. И наказать человека, получается… никакого наказания не почувствовал. Вот пока не будет личной ответственности столоначальника за то, что он творит на этом столе, у нас ничего не получится.

Мы еще не раз вернемся к этому разговору. А все предложения и приемных родителей, и экспертов передадим по назначению – тем, кто обладает реальным правом законодательной инициативы. И сделаем всё возможное для того, чтобы путь мальчишек и девчонок из детских домов к новым родителям стал короче.

Наша следующая рубрика – самая главная в радиожурнале. Потому что в ней – о детской судьбе. О возможности ее изменить. И как знать, может быть, это в ваших силах.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

Четырехлетняя Лида живет в одном из детских домов Еврейской автономной области. Взгляд ее веселых карих глаз и забавно торчащие в стороны короткие темные хвостики невольно вызывают улыбку. Рассказать об этой маленькой очаровашке мы попросили воспитательницу Елену Петровну Балыкову.

Е. Балыкова: Лида к нам пришла в этом году. Девочка активная, общительная. Маленькая такая, худенькая, но такая прям шустрилка. Очень на контакт идет легко с детьми, со взрослыми. Всё рассказывает, всё показывает. Очень добрая, очень ласковая. Очень!

Корр.: А что она любит? Есть у нее любимые игрушки?

Е. Балыкова: У нас разновозрастные группы. И она очень любит играть со старшими девчонками в ролевые игры: дом, парикмахерская. Любит делать прически. Девчонки садятся, она там им чего-то плетет.  Очень подвижная, музыкальная. У нас такие воспитатели… и рукодельники, и поют-танцуют. В общем она во всём этом принимает участие. Любит очень раскрашивать. Рисовать еще не получается, так как она маленькая еще, а очень любит раскрашивать.

Корр.: А какие-нибудь стишки может рассказать?

Е. Балыкова: Да, она рассказывает. Они учили уже про Тараканище, то есть память у нее хорошая. Она запоминает большие стихи. Только надо ее понять, уметь понять, что она говорит. У нее не то что плохая речь, но не всегда понятно.

У Лиды были проблемы с сердцем. Но ей уже сделали операцию, поставили кардиостимулятор, так что девочка живет обычной жизнью.

Корр.: Ей требуются какие-то особые условия? Не бегать или, может быть, какая-то лекарственная терапия? Что-то ей нужно?

Е. Балыкова: Нет, она у нас сейчас ничего не получает. У нее сейчас всё норма. Вот мы только в феврале прошли диспансеризацию. Особые какие условия? Ну как бы особых и нет. Сколько она у нас находится, ни разу не было такого, чтобы что-то вот случилось именно по этому вопросу. Обыкновенный ребенок, только с такой коробочкой на животе.

Корр.: То есть это внешнее какое-то устройство, да, на ней надето?

Е. Балыкова: Нет. Оно внутри стоит, но взрослым оно ставится в грудную клетку, а детям, таким маленьким, он ставится в области брюшины. А так ребенок самый обыкновенный. Никаких особых каких-то препаратов. Так же и бегает, и прыгает, и рисует, и пляшет.

Сейчас у бойкой Лиды есть и внимательные, заботливые воспитатели, и много подруг. Но ей нужны те, для кого она станет самой-самой, кто поможет справиться с любыми трудностями. Малышке очень нужны родители!