В конце каждого выпуска нашей программы мы напоминаем слушателям о редакционном автоответчике. Он работает круглосуточно, и, если вы оставите свои номер телефона и код города, из которого звоните, мы обязательно с вами свяжемся. Но пообщаться с журналистами «Детского вопроса» можно не только по телефону. В последние годы хорошей площадкой для контактов стал также интернет, где мы ведем активную переписку по электронной почте и в соцсетях. Вот что, например, недавно нам написала Анна из Владимира.

 «Здравствуйте! У меня такой вопрос. Я так и не поняла, что конкретно делает «Поезд надежды». Объясните, пожалуйста, вы везете кандидатов в разные города или как?»

Уважаемая Анна, мы не раз в своих выпусках подробно рассказывали о «Поезде надежды» и его 22-ом рейсе, который стартовал в октябре прошлого года. Из-за ограничений, связанных с пандемией, он проходит в дистанционном режиме. Это означает, что на знакомство с детьми потенциальные приемные родители едут в регионы самостоятельно, а специалисты команды «Детского вопроса» проводят предварительную работу в тех регионах, куда направились участники рейса, и на всех этапах активно поддерживают семьи, отвечают на возникающие вопросы, организуют консультации со специалистами. И некоторые мамы и папы в ходе рейса уже нашли своих детей! Следите за нашими выпусками, и вы узнаете о «Поезде надежды» много интересного.

Наталья из Омска недавно задала нам вопрос, ответ на который, несомненно, заинтересует многих приемных родителей.

 «Добрый день. Хочу спросить про детей-сиблингов. Мне непонятно, как определяют, вместе все эти дети идут в приемную семью или всё-таки их разделяют? Почему спрашиваю? Не все ведь семьи готовы взять к себе сразу 3-4-5 братьев и сестер.

Жесткого законодательного запрета на разлучение сиблингов нет. Поэтому, уважаемая Наталья, в интересах ребенка органы опеки могут как оставить их вместе, так и дать добро на раздельное семейное устройство. Более подробную информацию о разделении сиблингов вы сможете прочитать на нашем сайте в комментарии семейного психолога Татьяны Павловой.

Надо сказать, что письма и сообщения на самые разные темы мы получаем регулярно. Так что постоянно находимся в контакте с посетителями сайта и наших страничек в соцсетях. Некоторые сообщения дают повод для серьезных размышлений. Вот какое письмо мы получили недавно от волонтера Ирины из Самары.

 «В новогодние праздники я вместе с другими волонтерами пришла в детский дом с подарками. И там сразу же обратила внимание на одну девочку 7-8 лет. И так она мне понравилась, что я захотела взять ее к себе в семью. Но мне сказали, что это невозможно. Оказывается, девочка уже два года живет в детском доме по заявлению ее мамы. Получается, мое желание не сбудется?»

Да, Анна, такой ребенок считается родительским. В детские дома ребята попадают по-разному: у кого-то умерли родители; есть социальные сироты, чьих кровных родственников лишили родительских прав. А еще – так называемые «дети по заявлению». И вот их-то, по мнению многих волонтеров, в детских домах действительно очень много. Почему так получается? Давайте попробуем разобраться в этом серьезном вопросе.

ОСТРАЯ ТЕМА

Корр.: Федь, как ты попал в детский дом?

Федя: Я уезжал в лагерь, мама туда отправила. А когда смена подошла к концу, мама меня не забрала. И меня потом забрали в детский дом.

Корр.: А ты ничего не слышал, что мама писала какое-то заявление?

Федя: Нет, не слышал. Она работала посудомойкой, уборщицей. А потом потеряла работу. И мы стали жить без денег. Я долго голодал. Не ел, только воду пил. А потом она меня в лагерь отправила.

Корр.: И после этого ты попал в детский дом?

Федя: Да.

Смышленому Феде из Курганской области недавно исполнилось 13 лет. Из них 2,5 года он провел в детском доме. Туда его отправила кровная мама, написавшая заявление в органы опеки с просьбой о временном устройстве своего родного сына в казенное учреждение. В связи с трудной жизненной ситуацией.

Корр.: Федь, ты помнишь про свою жизнь в детском доме?

Федя: Да. Было грустно.

Корр.: Что тебе не нравилось в детском доме?

Федя: Ко мне мама не приезжала. Там не нравились ребята, они обижали меня. Били, обзывали.

Корр.: А ты как реагировал?

Федя: Плакал.

Только после того, как в течение долгого времени Федину маму не могли разыскать, суд лишил ее родительских прав. И стало возможно подыскать мальчику семью. Сегодня приемная мама Ольга души не чает в Феде и гордится успехами сына, который учится на пятерки и четверки. А когда-то мальчишка получал только двойки-тройки и страдал от пребывания в коррекционной школе-интернате. Можно только представить, какую судьбу готовила своему сыну его биологическая мать.

Корр.: Ольга, что вы можете сказать о кровной маме Феди?

Ольга: Ничего не могу сказать. Честно говоря, не знаю, лично я не располагаю информацией.

Корр.: Женщина отдала в руки государства своего кровного ребенка, а потом перестала интересоваться его судьбой. Это ни о чём не говорит?

Ольга: Может, и говорит, но мы же не знаем, какие были причины, почему человек не справился со своей жизнью. В последний год она хотя бы стала выплачивать алименты, из чего мы делаем вывод, что она устроилась на работу, работает.

Корр.: Это у нее единственный ребенок?

Ольга: Да.

Корр.: Что вы можете сказать о родителях, которые сдают вот так в детские дома детей по заявлению?

Ольга: Вообще, по сути, конечно, неправильная эта тенденция – оставлять детей по заявлению. Должен быть какой-то ограниченный срок. Чтобы они не расслабились. А то у нас народ очень любит. И потом эти дети не должны помещаться в детские учреждения. Должен быть какой-то кризисный центр. Где они могут остаться с мамой. Под наблюдением психологов, социальных работников. А если это реально глубоко пьющие, глубоко асоциальные люди, зачем мы с ними, собственно говоря, церемонимся? Мы же понимаем: чем младше ребенок, тем больше шансов у него попасть в приемную семью.

Корр.: Вот смотрите. Кровную маму Феди лишили родительских прав. А вот если представить, что она навещала сына хотя бы 1-2 раза в год, не скрывалась бы, написала бы новое заявление, что было бы с Федей?

Ольга: Ну так бы и сидел в коррекционной школе-интернате.

Корр.: Скажите, родительские дети, дети по заявлению – они чем-то отличаются от детей-сирот?

Ольга: По моему убеждению, они ничем не отличаются, кроме отсутствия возможности попасть в приемную семью. Они несчастны. Может быть, даже больше, зная, что мама есть, но ее нет.

По мнению директора фонда профилактики социального сиротства Александры Маровой, в некоторых российских регионах количество детей, находящихся в учреждении на временном размещении, достигает 70% от общего числа воспитанников. И очень часто эти дети там оказываются не один и не два раза. Вот что сказала по этому поводу президент Ассоциации приемных родителей, опекунов и попечителей «Столичная семья» многодетная приемная мама Галия Бубнова.

Г. Бубнова: Вы знаете, это такая боль и приемных родителей, и просто людей, кто понимает, что происходит с детьми. Родительский ребенок, не родительский, всё равно он находится в учреждении. На него так же влияет система и наносит урон. Это прекрасно, конечно, когда есть возможность у молодой мамы в трудной жизненной ситуации, чтобы поддержать, не потерять ребенка, встать на ноги, поместить на какой-то срок ребенка в учреждение, это как помощь. Но если ты не смог за год вернуть ребенка, то о каком родительстве может идти речь? По опыту общения с работниками учреждения, вот полгода нет мамочки, там несколько дней до полугода – она опять появляется и пишет заявление о трудной жизненной ситуации, и продолжается для ребенка этот ад. Вот, на мой взгляд, у нас государство гуманно к таким родителям, но, получается, совсем негуманно по отношению к детям. Дети страдают. Дети лишены самого главного права – права на семью. Они не могут быть устроены в семью даже временно, потому что у них есть родители и они по заявлению. По-моему, настолько минимальный процент, когда родители после какого-то периода забирают детей. Когда я посещала учреждения, прямо были целые группы 15-20 человек – это родительские дети. Они там живут и, фактически, не де юре, а де факто остались без попечения родителей.

Галия и Алексей Бубновы.

Корр.: Галия, на ваш взгляд, это проблема государственная?

Г. Бубнова: Да, это государственная проблема, когда большое количество детей не могут из-за действующего законодательства реализовать свое право на семью. Это в Конституции гарантировано у нас для детей – право на семью. А из-за того, что такое законодательство позволяет кровным родителям так манипулировать детьми, ставить их в такие условия… это на государственном уровне только можно, это не частный случай. Здесь надо менять законодательство.

Об изменениях в законодательстве, способных вызволить «детей по заявлению» из детского дома, волонтеры и приемные родители говорят уже давно. Но общественный контроль деятельности детских домов и домов ребенка, увы, невозможен. Ведь никто, кроме органов опеки и прокуратуры, вмешиваться в их работу не имеет права. А вот всегда ли они стоят на страже интересов детей? У общественника, приемного папы, руководителя региональной благотворительной организации помощи сиротам «Домик детства» в Самарской области Антона Рубина на этот счет своя точка зрения.

Корр.: Скажите, пожалуйста, Антон, в детских домах Самарской области как много детей по заявлению?

А. Рубин: Очень много. Я думаю, что около половины. Но это моя сугубо субъективная оценка. Нет у нас никаких официальных данных на эту тему. Нигде не публикуются они. Мы знаем только, сколько сирот.

Корр.: Кстати, а почему такая статистика не ведется?

А. Рубин: Вы знаете, я задавал такой вопрос. Был какой-то круглый стол с органами опеки и прокуратуры. И я озвучил эту проблему. Буквально сказал следующее: «Мы знаем, что эта проблема есть, мы считаем ее важной, но назвать точную цифру я не могу, потому что этих данных нет». Меня представители департамента опеки поправили: «Почему вы это так говорите? Эти данные у нас есть». Я говорю: «Правильно. У вас есть, у меня нет». Но они так ими и не поделились.

Корр.: И чем объяснили?

А. Рубин: А они не утруждают себя объяснениями.

Корр.: Понятно. Ну так всё-таки, Антон, как вы оцениваете эту ситуацию?

А. Рубин: Это проблема системная. Проблема, характерная для всех регионов России, где я был. Это не какая-то объективная проблема, которую мы не можем побороть. Это проблема, созданная искусственно государством. Проблема, от которой страдают дети, находясь по заявлению. И не имеют возможности жить в семье: родной или будь то приемной. Теряют возможность получать какие-то льготы, которые положены детям-сиротам. И зависают такие невидимые дети между небом и землей. Ни статистика о них не знает, ни потенциальные усыновители о них не знают, никто о них не знает. И, по сути, они оказываются не нужны ни родителям биологическим, ни государству и не могут быть востребованы приемными родителями. Вот они лишены практически всего, чего можно лишить ребенка! Будущего.

Корр.: На ваш взгляд, кто заинтересован в такой ситуации?

А. Рубин: Как я уже сказал, проблема создана государством. Государство в этом заинтересовано по разным причинам. Одна из причин –это статистика. Очень хочется нашим государственным органам показывать статистику, что всё меньше мы детей изымаем, всё меньше у нас детей-сирот в государственных учреждениях. И добиться этого можно, например, и таким путем. Или просто не забирать детей из семьи, оставляя их под угрозой жизни и здоровья, как тоже часто делается нашими органами опеки. У меня, к сожалению, большой опыт, когда я не только сохранял семьи, но и пытался их, как говорится, разрушить. Как это воспринималось органами опеки? «Зачем же вы семью рушите, Антон Борисович?» А рушу я потому, что дети там находятся в непосредственной опасности. А их родные биологические родители – неизлечимые алкоголики, они жестоко обращаются с детьми, их не кормят, они не занимаются ни воспитанием, ни образованием, ни здоровьем. Поэтому да, я хочу разрушить такую семью, чтобы вытащить оттуда детей. Прихожу туда с полицией, мы изымаем их оттуда, взламывая дверь, а их помещают временно по заявлению в приют, потому что опеке не хочется портить статистику. И так продолжается годами. И мы выходим в суды на лишение родительских прав, а суды отказывают нам, потому что не хочется портить статистику. Ее не хочется портить ни органам опеки, ни департаменту соцзащиты, ни судам.

Корр.: Только ли в статистике дело?

А. Рубин: Приемный родитель – это один из врагов государства, потому что они лишают работы воспитателей, директоров детских домов, которые у нас до сих пор находятся на подушевом финансировании. Каждый ребенок, изъятый из детского дома в приемную семью или отданный на усыновление – это минус бюджет, минус рабочие места, минус сотрудники, минус премии директору и воспитателям. Поэтому невыгодно их делать сиротами официально, потому что их могут забрать. А так они не сироты. При этом финансирование на них продолжает выделяться, продолжают финансироваться ставки, помещения содержаться. Контракты миллиардные на питание.

Корр.: То есть детские дома тоже в этом заинтересованы, получается?

А. Рубин: Конечно. Напрямую.

Надо с горечью признать, в гневных словах волонтера есть доля истины. Ведь для лишения нерадивых мам и пап родительских прав сотрудникам органов опеки нужно начинать долгий и сложный процесс обращений в прокуратуры и суды. Гораздо проще уговорить мать ребенка написать заявление о «временном помещении». И всем сразу же становится хорошо, удобно и выгодно! Кроме самого ребенка.

Корр.: Если «родительские» дети так несчастны, как можно выйти из этой ситуации, на ваш взгляд? Может, что-то в законодательстве поменять? Может, обязать этих кровных родителей алименты платить?

А. Рубин: Эти полумеры регулярно предлагаются, даже принимаются. Ну, например. Совсем недавно у нас ограничили количество месяцев, которые может ребенок по заявлению провести в учреждении. В Самарской области до полугода ограничили. Но это, к сожалению, легко обходится. В этом учреждении он может провести не более полугода. А потом мы его переведем в другое учреждение. И срок пойдет заново. Или: да, он может провести не более полугода, а потом мы его вернем в семью на день. А через день опять заберем. И срок заново. Это всё полумеры, которые призваны сгладить, зашлифовать, залакировать эту действительность, которую надо менять полностью.

Уже не один год сообщество приемных родителей призывает власти повернуться к проблеме лицом и помочь, наконец, этим детям. В начале 2021 года вице-премьер правительства России Татьяна Голикова поручила министерствам просвещения, труда и здравоохранения провести мониторинг ситуации с временным размещением детей в сиротских учреждениях по заявлению родителей. Прошел ровно год после данного указания, и остается только догадываться, будут ли какие-то положительные изменения. А пока родительские дети продолжают страдать, обитая в детских домах. Говорят, устами ребенка глаголет истина. Так, может, вот эти слова мальчика Феди услышат, наконец, ответственные тети и дяди и поторопятся сделать то, к чему их призывают должностные обязанности? А именно: стоять на страже интересов детей.

Корр.: Федя, а где дети должны жить: в семье или в детском доме?

Федя: В семье. Потому что там могут позаботиться о тебе, воспитать тебя. И ты вырастешь нормальным человеком.

Корр.: Вот скажи, счастье Феди в чём?

Федя: Меня тетя Оля забрала в приемную семью и научила всему.

Конечно, для понимания перспектив решения вопроса о родительских детях нам не обойтись без разъяснений специалиста. За комментарием мы обратились к юристу, эксперту в области семейного устройства детей Оксане Хухлиной.

ДЕТСКИЙ АДВОКАТ

Корр.: Оксана, как и на каких условиях в детских домах и домах ребенка оказываются так называемые «дети по заявлению»?

О. Хухлина: У нас есть норма в Семейном Кодексе, которая говорит о том, что, если родитель оказался в трудной жизненной ситуации и ему необходима помощь в воспитании и содержании ребенка либо если ребенку нужны какие-то специализированные услуги (например, образовательные или медицинские), то в этом случае родитель имеет право написать заявление и поместить ребенка на период, когда он нуждается в помощи, либо на период, когда родитель по уважительной причине не может исполнять свои обязанности. И, соответственно, органы опеки или органы социальной защиты населения решают этот вопрос, выдают необходимые документы и ребенок оказывается в детском учреждении. Такие дети у нас считаются родительскими, то есть они имеют законных представителей, не признаны оставшимися без попечения родителей, поэтому, конечно, возможности передачи их в другую семью у нас нет.

Корр.: А на какой срок максимально разрешается перевести ребенка в детский дом?

О. Хухлина: Четких сроков в законе не установлено. Обычно стараются ориентироваться на срок до 12 месяцев. Если мы говорим о получении каких-то услуг (например, медицинских или социальных), то в этом случае ориентируются на состояние здоровья ребенка, на рекомендации врачей или образовательных организаций. То здесь срок пребывания может быть, конечно, и больше 1 года.

Корр.: А если пребывание ребенка в детском доме будет продолжаться годами?

О. Хухлина: Здесь надо, чтобы контролирующие органы (либо органы социальной защиты, либо органы опеки) держали руку на пульсе. Смотрели, действительно ли по уважительной причине ребенок размещен, как родители реализуют свои родительские права. Он же может забирать ребенка на выходные, каникулы и праздники. Он может к ребенку приходить, навещать, звонить и т.д. Здесь надо скорее оценивать участие родителя в судьбе этого ребенка. Понятно, что если ребенка разместили и о нём забыли, то здесь есть повод ну как минимум для того, чтобы начать связываться с родителями и выяснять, что происходит. И, может быть, со временем оформлять документы, которые позволят признать этого ребенка оставшимся без попечения.

Корр.: А такие истории случались?

О. Хухлина: Такие истории случаются чрезвычайно редко. Мне кажется, специалисты предпочитают до последнего тянуть, давая шанс маме, давая еще шансы до того момента, когда уже остро не встает ситуация. Обычно такие ситуации остро встают в зависимости от возраста ребенка.

Корр.: Ну вот, Оксана, смотрите, что получается. С одной стороны, «детей по заявлению» устроить в хорошую приемную семью нельзя. С другой стороны, к сожалению, часто бывает так, что кровные родители не заинтересованы в возвращении ребенка домой. Пишут новое заявление, и опеки идут навстречу. Так почему же такая ситуация происходит?

О. Хухлина: Мне кажется, здесь стоит говорить о том, что необходимо уточнить действующее законодательство. Может быть, о том, что необходимо более тщательно работать с родителями. И периодически оценивать ситуацию с ребенком. Может быть, нужно свое внимание направить, например, на алиментные платежи, то есть требовать алименты с родителей, которые размещают детей в таких учреждениях. Мне кажется, если мы вот в этом направлении будем вести работу, у нас есть шанс снизить количество детей, находящихся по заявлению.

Корр.: Относительно детей-сирот официальные статистические данные существуют, это видно. А вот таких данных по «детям по заявлению» я не нашел. Они существуют – такие данные?

О. Хухлина: У нас есть такая форма статистики – Д-13 – где анализируется количество учреждений для детей-сирот в России и состав воспитанников в этих учреждениях. Косвенно мы можем получить эту цифру как раз из этой статистической формы отчетности.

Корр.: А почему нет открытой статистики?

О. Хухлина: Вы знаете, мне кажется, на сегодняшний день нет такого явного запроса. Потому что, если мы с вами посмотрим эволюцию развития формы 103-РИК, которая конкретно нам рассказывает про детей-сирот, эта форма постоянно изменяется и исправляется. Есть запрос общества или государственных структур – и под запрос форма меняется. Я думаю, если будет такой явный однозначный запрос, то и в другие статистические формы могут быть внесены изменения…

Корр.: Некоторые волонтеры утверждают, что детей по заявлению в детдомах на самом деле много и в последнее время становится еще больше. Это слухи?

О. Хухлина: Знаете, я скорее склоняюсь к вопросу, что здесь очень неравномерно распределено процентное соотношение. Как мне кажется, если мы берем ситуацию с маленькими детьми в возрасте до 4-5 лет, то в отдельных случаях действительно в детских учреждениях может быть значительное количество таких детей, находящихся по заявлению. Поэтому вполне может быть. Если говорить о детях более старшего возраста, то здесь совершенно однозначно детей родительских мало в учреждениях для детей-сирот.

Корр.: Понятно. Оксана, прокомментируйте, пожалуйста, такую ситуацию. Нерадивых родителей опека сама просит писать такие заявления. Это сложившаяся практика или опять же слухи?

О. Хухлина: Я бы не могла назвать это на 100 процентов слухами. Да, бывают такие случаи по разным причинам. В некоторых случаях такое поведение специалистов связано с определенным давлением со стороны вышестоящих органов, потому что не секрет, что у всех нас есть отчетность, статистика, нас оценивают по качеству работы. Вот. И количество вновь выявленных детей-сирот, если оно в регионе растет, это не очень хороший показатель для региона. Поэтому его по-разному пытаются сдерживать. Поэтому такие случаи – они имеют место быть, к сожалению, да.

Корр.: У нас какая-то юридическая казуистика получается. Кровные родители их не торопятся забирать домой, приемным родителям их нельзя забирать домой. Так что же делать в этой ситуации?

О. Хухлина: Это очень глобальный ко мне вопрос. Мне здесь сложно однозначно назвать какой-то рецепт. Я думаю, что здесь можно смотреть в сторону изменения действующего законодательства.

Корр.: Будут ли какие-то изменения в законодательстве?

О. Хухлина: Ну, знаете, если у нас, например, есть проект закона, который уже очень давно разрабатывается… По-моему, лет 5 или 6 бродит туда-сюда, и он еще до Госдумы не дошел. Он изначально задумывался про недееспособных и ограниченно дееспособных взрослых. Это закон о распределенной опеке. Идея была в том, что у недееспособного человека может быть несколько законных представителей. Скажем, один из них в учреждении, где такой человек находится, да. И второй – это какое-то внешнее физическое лицо, которое тоже помогает ему решать какие-то вопросы. Насколько я знаю, у разработчиков этого законопроекта были планы включить туда и вопросы, касающихся несовершеннолетних, в том числе, родительских детей, находящихся по заявлению. Но пока этот законопроект – он, к сожалению, остается законопроектом. Возможно, в этом направлении вопрос о нескольких опекунах (ну, условно, родитель, не лишенный родительских прав и еще какой-то внешний помощник, который может обеспечить временное проживание ребенку, может обеспечить получение ребенком каких-то услуг) – может быть, это будет хорошим вариантом развития событий. Потому что всё-таки ограничение родителя официально судебно в родительских правах – это не всегда в интересах ребенка.

В интересах ребенка – конечно, жить в семье. Чтобы рядом с ним обязательно были бы любящие его мама и папа. И если не кровные – то приемные. Как раз о таком счастье и мечтает мальчик, с которым мы вас сейчас познакомим.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

Корр.: Расскажи, пожалуйста, Мирон, сколько тебе лет?

Мирон: Восемь!

Корр.: В каком классе ты учишься?

Мирон: Во втором.

Хрупкий кареглазый темноволосый Мирон – наш новый подопечный из Амурской области. Мироша старается учиться прилежно по всем предметам, хотя больше всего ему нравятся уроки физкультуры и рисования.

Корр.: Скажи, ты ходишь в какие-нибудь кружки, в секции?

Мирон: Да. Я хожу на рисованье, на технологию. Мне это нравится.

Корр.: А ты не хотел бы заниматься, например, каким-нибудь спортом?

Мирон: Я хотел бы научиться играть в волейбол. Я чуть-чуть умею играть. Отбивать, подавать. Подавать я умею, но легким мячом.

Корр.: А что ты любишь делать в свободное время?

Мирон: Либо гуляю, либо смотрю телевизор, либо собираю лего.

Корр.: А что ты любишь из лего собирать?

Мирон: Машины, там, всякие игрушки, дома! В человечков играть…

Корр.: Скажи, Мирон, а ты сам придумываешь все дома, человечков, машины или по инструкции собираешь?

Мирон: Сам придумываю. (Смущенно). А иногда по инструкции.

Корр.: Один или всё-таки с друзьями?

Мирон: С друзьями.

Корр.: Много у тебя друзей?

Мирон: Да!

Корр.: А есть у тебя лучший, самый надежный друг?

Мирон: Да, это Максим. Он добрый, хорошо относится, всегда поможет…

Мирон сам для многих ребятишек стал хорошим другом. Мальчик не любит ссориться и умеет прощать. К окружающим он относится с добром. Стремится помогать им, если это в его силах. Подробнее о Мироше нам рассказала социальный педагог учреждения Елена Дементьева.

Е. Дементьева: Мирон к нам поступил 11 октября. До этого он был почти год в другом государственном учреждении, когда его изъяли из семьи.

Корр.: Он в обычную школу ходит?

Е. Дементьева: Да, у нас обычная школа. Проживая в семье… с ребенком никто не занимался, может быть, там есть какая-то запущенность, но я думаю, что в этом возрасте всё решаемое и поправляемое. Вот ему сказали: «Мирон – делать уроки». – Мирон садится делать. Не оговариваясь, беспрекословно. Получается-не получается. «Жди меня!» – он будет стоять, ждать меня. По характеру ребенок такой… ну, покладистый, добрый. В отношениях со старшими он держит дистанцию. Со сверстниками он ровен. Доброжелателен. Нормы поведения, как вот я уже сказала, он принимает. К лидерству он не стремится. Немножечко тревожность вот у него есть.

Кровные родственники не интересуется мальчиком. Мирошка, конечно, переживает из-за такого отношения к себе. Но старается почаще прислушиваться к воспитателям и уже сейчас размышляет о своем будущем.

Корр.: Скажи, Мирон, кем ты хочешь стать?

Мирон: Я хочу водителем стать. Я бы водил всякие гоночные машины, ламборгини.

Корр.: Ух ты! А ты смотришь гонки какие-нибудь?

Мирон: Да!

Мирон обожает мультфильмы про машины и роботов, увлеченно смотрит телепрограммы о современной технике. Но и побегать с друзьями на детской площадке мальчик никогда не откажется.

Корр.:  Скажи, пожалуйста, Мирон, есть у тебя любимое время года?

Мирон: Лето и зима.

Корр.: А что ты зимой любишь делать?

Мирон: Кататься с горок, лепить снеговиков, в снежки играть.

Корр.: Мирон, есть у тебя любимый праздник?

Мирон: День рождения, Новый год.

Корр.: Почему тебе эти праздники нравятся?

Мирон: Там подарки дарят, они веселые.

Корр.: А ты больше любишь получать подарки или дарить?

Мирон: И то, и другое.

Корр.: В новогоднюю ночь принято загадывать желания заветные. Ты какое желание загадал?

Мирон: Чтобы у меня появилось много друзей, много игрушек, и чтобы я попал домой!

Мы очень надеемся, что это маленькое чудо произойдет в жизни Мирошки. И как знать, может быть именно вы исполните заветное желание нашего нового подопечного!