Сегодня Рождество – светлый, волшебный праздник, в который принято собираться всей семьей, дарить подарки и… рассказывать удивительные истории. Мы тоже любим эту традицию. И у нас уже приготовлена для вас необычная «История с продолжением».

ИСТОРИЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

(Иркутская история – 5)

Часть 1

Глава 1. Младшая дочка (Света)

Воспитатель: Здравствуйте!

Анна: Здравствуйте!

Дети (вразнобой): Здравствуйте!

Корр.: Вон сколько ребят пришли рисовать. Пришел волшебный художник, который научит всех рисовать.

Анатолий: Я хотел посмотреть, как вы рисуете, ладно?

Волшебный художник – это Анатолий из Москвы. Вместе с женой Анной осенью 2015 года он стал участником юбилейного рейса «Поезда надежды». Оба супруга – педагоги, Анатолий преподает в изостудии, а у Анны свой развивающий клуб для дошкольников «Знайка». Семья у них многодетная, причем большинство детей – приемные. Так что у супругов уже появился «фирменный» способ первого знакомства: мастер-класс по рисованию. Это и всем ребятам интересно, и того ребенка, к которому, собственно, пришли в гости, не травмирует. (Cлышны звуки разговоров Анатолия с детьми). В Иркутск Анна с Анатолием приехали, чтобы познакомиться с 7-летней Светой.

Анатолий: Нарисуешь, мне что-нибудь, ладно?

Анна: Свет, а что любишь рисовать?

Анатолий (одновременно кому-то из ребят): Вот ластик… на ластик.

Света: Что-нибудь.

Анна: Что-нибудь? (Смеется).

Света: Ага.

Анатолий: Нарисуй просто из головы любую зверюшку, какую хочешь.

Анна: Света, а у тебя какое любимое животное?

Света: Птицы.

Анна: Птички? А какие?

Света: Чайки.

Анна (с удивлением): Чайки нравятся, да? А ты видела чайку?

Света: Ага.

Анна: Большая она была?

Света: Ага.

Анна: А как она кричит?

Света: Громко. О-о-очень громко.

Анна: Очень громко кричит, да? Ну давай. Чайку, правда, наверное, трудно рисовать? Или нет?

Света: Трудно.

Анна: Трудно? (С улыбкой) Ну попробуй. Это крылышки у нее, что ли, да?

Света: Ага.

Анна: А клювик?

Света: Вот он.

Анна: Вот и клювик. А глазик есть у нее там?

Света: Вот он!

Анна: И ротик, да? Или носик это? Что? (Смеется вместе со Светой).

На традиционном родительском собрании, (они проходят каждый вечер во время работы «Поезда надежды»), Анатолий поделился первыми впечатлениями.

Анатолий: Мы хотим дальше еще встретиться несколько раз со Светой, потому что одного раза мало все-таки, надо пообщаться.

Позже Анна вспоминала…

Анна: В первый же день мы поехали к Свете. Не могу сказать, что прям вот сразу «ах, берем и всё!», но… Мне понравилась девочка, но как-то… она не очень эмоциональная. У нас все дети очень эмоциональные, мы, видно, сами такие… А Света – ровная такая, спокойная… может быть, чуть не наш просто вот типаж, но у меня Антон там: «Ну, Света – да!» Потом еще чего-то: «Ну, Света – конечно…» Как-то вот у нас прям вот однозначно – Света.

Анна и Анатолий (жена сокращает его имя несколько необычно – Антон) продолжали навещать Свету в детском доме. И, несмотря на различие в темпераментах, они все больше сближались…

Воспитатель: Света, ты хочешь погулять?

Света: Не-а.

Воспитатель (расстроено): Не хочешь…

Анна: А мы сейчас с ней пойдем… нам директор разрешил… знаешь, куда с тобой погулять сходить? (Слышно вопросительное восклицание Светы). В парк!

Воспитатель: Ты ходила с девочками в парк?

Света: Не-а. Ни разу не ходила.

Анна: Ни разу. Ну вот. Вот видишь, как хорошо? Давай сходим?

Света: Ага.

Воспитатель: Ну, пойдем тогда одеваться?

Света: Угу.

Анна: Пойдем, оденься. Будем гулять с тобой в парке, на карусели сходим.

(Фоном звучит музыка в парке, голоса Анны и Светы).

Парк оказался совсем рядом с детским домом. Туда-то и направились наши герои вместе со Светой и психологом «Поезда надежды» Татьяной Павловой, которая собиралась помочь супругам подготовить девочку к отъезду. Света вдоволь накаталась на разных аттракционах!

Анна: Ну что, пойдем еще погуляем немножко, да? Еще сюда сходим, хорошо?

Света: Угу.

Анна: …А то нам, видишь, уже позвонили по телефончику, сказали, что обед у вас скоро, и мы спросили у директора: «Можно нам Светочку в гости взять, чтоб она к нам поехала?» Она разрешила. Так что поедем в гости… посмотришь, подружишься, с кошечками проиграешь, да?

Света (радостно): Ага!

Анна: У нас три сфинкса! (Смеется).

Анатолий (начинает говорить одновременно с Анной): Бывают кошки мягкие, пушистые, а у нас без…

Анна (подхватывает): Без шерстки, как будто лысенькие.

Т. Павлова (Анне): Ты ей скажи, когда вы в гости поедете. Да, что завтра еще придете, а в гости…

Анна: Нам еще договориться нужно с директором, когда поедем…

Т. Павлова: Вещи же еще надо собрать! Кто в гости еще с тобой поедет? Игрушка, кукла…

Анна: А вот куклу мы ей дарили… (Свете) Да? Куколку…

Т. Павлова: Кукла же тоже поедет с тобой? (Света кивает).

Анна: Тоже возьми. Тоже поедет в гости, да?

Т. Павлова: Надо ж еще с куклой договориться, правда?

Анна: Да.

Света: Ага!..

Вскоре Света действительно уехала из Иркутска вместе с «Поездом надежды». Улетела в свою новую семью.

Света (немного картавя): Я люблю разукрашивать, лепить, рисовать… и плавать. Я люблю гулять и на чем-нибудь кататься: на роликах, на санках зимой. Люблю еще танцевать.

Корр.: Да? А у тебя есть любимый танец?

Света: Нет, кроме гномика. И всё.

Корр.: Танец гномика?

Света: Из-за этого меня папа гномиком называет!

Корр.: Ты о чем мечтаешь?

Света: Я бы хотела попасть в страну Оз… (со смущением) жить счастливо, новых друзей получить волшебных… И я бы хотела еще мышонка и белого волка, чтобы он меня защищал, как бы охраной был… и какую-нибудь лошадь: на ней кататься, летать… пегаса я хочу – он будет летать и колдовать!

За прошедший год многое изменилось в жизни Светы: она учится уже во втором классе гимназии (и учится хорошо!), занимается у папы в изостудии, вместе с братом и сестрами с удовольствием ходит на танцы.

Анатолий: Света… Ну мы, честно говоря, были поражены. Она абсолютно по-взрослому читает, как не читает никто из наших третьеклашек. Она в уме считает  в пределах ста… (улыбается) Обалденный ассоциативный ряд, прекрасный словарный запас, поставленная речь…

Анна: Это у нас такой благодатный ребенок! Да, она не очень эмоциональная, она… ну, такая более уравновешенная, более спокойная. Она уже обнимается, она уже целуется. Но мы и педагоги, и со временем – уже психологи, я прекрасно понимаю, что для ребенка… это для него чужая тетя, которая приходит к нему и забирает его. У меня были мамы, которые говорили: «Ой, он чего-то меня как-то не очень любит!..» Ну подождите, ну дайте ребенку время! Почему он должен вас полюбить сразу? Он вас вообще увидел второй раз в жизни!

Корр.: Ну да…

Анна: Как? Для него это – тетя. Вот у него была тетя-воспитательница, а вот тут приехала другая тетя. Это просто – тетя. Чтобы она стала мамой… во-первых, на это нужно время, во-вторых нужно это действительно как-то вот именно заработать… своей любовью! Ребенок чувствует любовь к себе – и он начинает отвечать ответной любовью. Это не может сразу прям быть! Но Света – это такой отдых для души! Потому что она умничка, просто с ней никто не занимался, ничего не делал… и всё, что вот сейчас вкладываем в нее, – настолько благодатная почва! То есть она всё впитывает, она прямо… просто молодец! Это такой ребенок, с которым нет проблем! (Смеется). Вот!

Глава 2. Начало истории (Потеряшка)

Чуть больше года назад 7-летняя Света стала самой младшей дочкой Анны и Анатолия. А всего детей у них девять, шестеро из которых – приемные. Но не это самое необычное в семье наших героев…

Анна: Сейчас моя сестра из Магадана приезжала, мы с ней беседовали: она же многое знает, то, что я не знаю. Старшая сестра по отцу. И когда мы познакомились на передаче, то у неё были две дочки, и она узнала, что у меня приёмная – тогда у меня только Рита была приёмная, – и она говорит: «Ой, а, вообще, тоже у меня мысли были». В результате, сейчас у неё четверо приёмных деток, причём, она одна, без мужа, у неё муж давно умер, и у неё не простые такие детки. Она мне рассказывает о нашей семье, вообще, кто, чего, бабушки, дедушки, вообще, как всё было… Она и меня маленькую помнит. А я нет, я так и не вспомнила ничего. Меня даже возили в Николаев – в то место, где мы жили: может быть, я что-то вспомню… Нет, ничего не вспомнила.

Корр.: Это вот с тех пор?..

Анна: Да. Ну вот как меня нашли ночью, да, и всё, и больше ничего я так и не вспомнила.

Да, история приемного родительства Анны началась очень давно: наверное, тогда, когда она, будучи семилетней девочкой, потерялась и потеряла память… Как же так вышло?

Анна: Ну, там получилась такая ситуация, что мама с папой разошлись официально. Я была папина дочка. Мне рассказывали: «Тебе бабушка сказала, что мама с папой разошлись, ну, буквально перед тем, как  ты потерялась. Ты очень сильно расстроилась, плакала». И, как что, что-то случится, я cразу: «Я поеду к папе, я уеду к папе!»  В тот день, когда я потерялась, меня просто отправили с утра в школу, и я зашла за девочкой, которая пониже этажом жила. Мы с ней всегда вместе в школу ходили. Мы с ней приходим в школу,и выясняется, что я забыла у неё дома сменную обувь. Та учительница была строгая, не пустила меня, хотя первый класс, февраль-месяц, и сказала: «Идите за сменной обувью». Мы сходили за сменной обувью, вернулись в класс, а она говорит: «Вы опоздали на урок». И выгнала нас. Подружка осталась ждать, а я оставила портфель, и вот что, я не знаю, меня понесло куда-то… Я села на автобус, а автобус междугородний оказался, и попала я в другой город. То есть, я жила в Николаеве, а попала я в Одессу – там где-то минут 40 езды. И всё! Не знаю, в тот же день, не в тот же, меня просто нашли ночью в Одессе, а я уже ничего не помнила. Я даже не помнила, сколько мне лет, только имя. Школу не помнила вообще, ни свой город: хотя мама говорит, что я всё знала, и город, и улицу, и всё.

Корр.: Ну, видимо, слишком много переживаний, и вот эта обида из-за несправедливости была, последний какой-то стресс…

Анна: Ну, какой-то стресс у меня, я испугалась…

Корр.: Может быть, поняли, что вы не знаете, где вы…

Анна: Я, может быть, не поняла, что я уехала в другой город, и, видно, пыталась вернуться. Ну, это уже домыслы: не знаю, просто привела меня женщина, я помню… Всё, что вот после этого, я помню: меня привели в милицию, и потом меня много кому показывали… я там у них засыпала, меня будили, показывали, и никто меня не опознал. Вот, ну и всё. И потом попала я в приёмник-распределитель, там такой был в Одессе. Потом в детский дом, потом в интернат, а потом меня уже забрали в семью.

Корр.: А о детском доме какие-то воспоминания остались?

Анна: Да, о детском доме такие воспоминания, что наказывали достаточно сурово. То есть, ставили на колени в туалете, и там кафельный холодный пол. Я считаю, что я там себе ревматизм на всю жизнь заработала…

Корр.: Возможно.

Анна: Потому что, видно, нянечка ночная засыпала, и меня там забывали, то есть, я там периодически просто спала на этом полу холодном, замерзала там вообще. Почему-то запомнилось вот это очень сильно – видно, это было не один раз. Я же мало очень побыла в детском доме: в феврале месяце я потерялась, а в октябре я уже была в семье. Но тогда я вообще ничего не помнила, тогда в голове не было вообще никаких воспоминаний, это уже потом начали появляться, в подростковом возрасте.

Корр. (одновременно): Постепенно появлялись…

Анна: Да. Что-то всплывало, я наверняка не знала: это воспоминания, это сон, это мои фантазии… Вдруг мне начинало казаться, что, может быть,  маму звали Лена. А может быть, не Лена. Ну вот почему-то у меня в голове имя «Лена».  А потом выяснилось, что правда: маму звали Лена. Меня нашли в Одессе, у меня почему-то в голове был город Магадан. Что я была в Магадане. Как это связать, тем более, в детской голове?

Корр.: Вы были в Магадане?

Анна: Да, я была в Магадане: до школы мы жили там, отец на заработки поехали в Магадан и потом, чтобы записать в школу меня, вернулись… Ну, чтобы в школу уже я пошла в Николаеве. Приходили воспоминания, но мне некому было их рассказать, они у меня были в голове, и я даже не знала, что с ними делать. Потом уже, когда вышла замуж, стала самостоятельной, я стала предпринимать попытки какие-то, как-то найти, и даже пошла на Петровку 38, там договорились о приёме, но, когда я начала рассказывать… Ну, по таким сведениям невозможно ничего найти, по каким-то таким детским воспоминаниям. Поэтому, конечно, ничего это не дало, такие розыски.

Надо сказать, что поиски, которые пыталась вести Анна, в семье особой поддержки не имели…

Анатолий: Ее никто не поддерживал. Первая попытка не увенчалась успехом. Я думал: «Может, уже и не нужно? Раз вот так карты легли, у тебя есть приемная мама очень хорошая… Может, и не ворошить? Мало ли, что там вылезет на самом деле?» Потому что действительно… допустим, вдруг от нее отказались или что-то…

Анна: А уже почему я пошла на «Жди меня», потому что, когда я Сашу свою рожала, она у нас родилась в 95 году, то у меня там были очень сложные роды, и у меня был двойной наркоз. И очень глубокий. И я под этим наркозом вдруг вижу себя маленькую, как я иду, сажусь в автобус, причём, я вижу, как картинку: я вижу этот автобус, я вижу очередь к этому автобусу, как я пристраиваюсь, как я захожу, на какое сидение я сажусь, как я еду, смотрю в окно, как я приезжаю, и большое-большое табло такое вот. Ну, видно, автовокзал. Большое табло, и написано, прям я вижу это – города, время. Я поняла, что увидела, что я куда-то уехала маленькая. Но, опять-таки, правда это, или это – сон? Что-то увидела под наркозом. Но у меня это в голове засело: если я сама вот так действительно села в этот автобус и уехала, то, значит, меня никто не бросал, не сдавал никуда. Значит у меня есть где-то семья, где-то есть, может быть, родители, которые меня не смогли найти почему-то. И вот, когда Саша немножко подросла, буквально, ей, там, было несколько месяцев, я в первый раз обратилась в передачу «Жди меня». Я рассказала всё, что я помнила… Но тогда, к сожалению, не получилось найти никого, потому что они начали официально искать, обращаться в детский дом, ещё куда-то, какие-то сведения обо мне пытались найти. К сожалению, ничего не получилось, поиски так ничем не увенчались. И ещё они там меня сводили то ли к психологу, то ли к психиатру, ну, в общем, который со мной всякие тесты провёл, домики я рисовала, ну, в общем, всякие задания делала…

Корр. (одновременно): То есть, не кажется ли вам это всё?

Анна: Да-да-да. Вот к этому всё и шло. И он, значит, в заключении выводит, что у девушки вообще воображение выше нормы, и, скорее всего, это всё – фантазии. Ну, и на этом всё закончилось. И у меня даже муж говорит: «Да ладно тебе уже, ты не дёргайся – наверное, ты всё, там, придумала». А я вот никак не могу успокоиться, думаю: «Ну, если бы я придумала, я бы себе придумала какую-нибудь такую сказку, какую-нибудь интересную историю, тем более, с моим воображением». А почему же, думаю, у меня такие странные какие-то обрывки воспоминаний. Магадан, я вспомнила, что я там в больнице лежала, вспомнила, что мы угорели в доме. Притом я помню, что я к морю… В общем, разные обрывочные воспоминания, которые даже друг с другом не очень связаны: никакой сюжетной картинки ровной. Но не похоже на фантазию – больше похоже на обрывочные воспоминания.

Корр.: Ну да, если уж придумывать – так красивую сказку.

Анна (одновременно): Я, действительно, с воображением: если бы я придумывала, я бы себе такое там напридумывала… Но я чувствовала вот что-то. И меня это зацепило… Если я вот так села в автобус и сама уехала, и свою жизнь изменила, я уже не говорю, что там с родителями было. То, конечно, чувство вины у меня было, такой страх вообще был: «Что я натворила в детстве». Ну и, в результате, через восемь лет я всё-таки не выдерживаю, и мы с подружкой моей решили ещё раз написать в «Жди меня». И просто благодаря тому, что мамина сотрудница, коллега, которая с ней в тот день ходила, искала (мама работала в НИИ, в научном исследовательском институте, и она говорит, там просто весь институт подняли, и они все ходили по всему городу, поднимали колодцы, там, искали, и много очень народу знали, что я пропала)… И вот одна из сотрудниц, она просто смотрела эту передачу, сопоставила факты, и, поскольку я ещё и имя знала вот Оля, своё помнила, она просто поняла, что это я. Не на сто процентов, но подумала. Она позвонила моей старшей сестре – у меня ещё старшая на восемь лет сестра, – я тоже это потом вспомнила, я тоже об этом на передаче говорила, что, по-моему, у меня была сестра, не знаю, насколько, но намного старше. То есть, она мне казалась большой. И, правда, на восемь лет оказалась старше сестра. Вот, она ей позвонила, они приехали в Москву, и так мы встретились. Да, и отца моего разыскали тоже… Ну, в общем, вот так вот, через двадцать девять лет получилось. Мои, конечно, уже не надеялись вообще. Они не смотрели эту передачу – вообще не могли смотреть, и даже не разыскивали меня, потому что они были уверены, что меня нет в живых. Мама оказалась очень хорошим человеком, интеллигентная женщина, и по характеру, прям, вообще очень хорошая… И она просто стала сама активно со мной общаться. Она сказала: «Я буду к тебе приезжать, помогать». Мы всегда были сами, нам никто никогда не помогал, хоть у нас четверо детей, но мы как-то всегда с мужем вдвоём, вдвоём всё. И, в общем, если бы она не стала так вот приезжать и помогать, мы бы, наверное, не были так близки, потому что она очень такая сдержанная, она не такая эмоциональная, чтобы, там, бросаться, обниматься. Но, при этом, она стала приезжать, и мы с ней прям очень хорошо общались. И мои дети тоже узнали, всё это же было при них. Потом, когда стали мы приёмных деток брать… вот и Тоня, и Федя – они же бабушку застали, они тоже знали, что вот у мамы есть родная, есть приёмная мама. Поэтому тема «говорить – не говорить», у нас просто не обсуждается. Уважение к приёмной маме, тоже, да, мы ездим к бабушке, то есть, у нас есть бабушка, они знают, что это моя приёмная мама. Это вот нормально для нашей семьи. Они знают, что у меня Рита – приёмная дочка, что вот она выросла, что вот её дети – это мои внуки. И это психологически очень настраивает, что даже, когда вырастают, мы всё равно все вместе. Что семья – это и есть семья. Не только пока маленькие, а когда и вырастают. Что большая-большая семья.

А как приемная мама Анны отнеслась к ее поискам?

Анна: Очень тяжело отреагировала приёмная мама на это… У нас и так с ней всегда были такие отношения… мы эту тему не трогали вообще. То есть, все воспоминания, которые мне приходили в голову, я абсолютно ни с кем не могла обсудить. То есть, она даже не знала, что у меня вообще были какие-то родители, и узнала она случайно – она увидела передачу. И она мне в категоричной форме сказала, что: «Мы тебя вырастили, а ты так поступила». И она мне сказала: «Если ты пойдёшь на вторую передачу – забудь, что наша семья у тебя была».

Корр.: Жестко.  

Анна: И было очень тяжело. А я ещё не знала, что я иду на вторую передачу, что нашли моих родителей. Просто мне предложили второй раз прийти, и она мне такой ультиматум выставляет, и тогда мне казалось – кошмар вот она так сказала, что нашей семьи у тебя не будет. Но, на самом деле, всё это слова, это всё в таком вот состоянии аффекта говорится, и, на самом деле, всё есть, и вся семья, и никто не рассорился, и отношения не испортились у меня с моей мамой совершенно, вот. Единственное, что мне было, конечно, обидно, что они не познакомились – моя мама родная прямо очень хотела познакомиться, сказать «спасибо», что она меня вырастила. А вот приёмная мама не хотела с ней знакомиться… Мама родная два года назад, к сожалению, умерла. Ну вот так они и не познакомились. Это, конечно, было жалко.

Корр.: А с приемной мамой поддерживаете отношения, да?

Анатолий: Да. Да, поддерживаем, она… своеобразный человек, но очень сильная личность. Она вырастила Аню, но Аня – такой мягкий человек, которая принимала всё, хотя ее очень жестко как-то там держали. Были взбрыки и склонность к побегам даже как бы, но… тем не менее, у нее не было никогда, что «вот, меня гнобили, меня там держали», только благодарность была к маме всегда. Аня ископаемое немного существо в этом смысле…

Анна: Я просто приверженица семейного воспитания, то есть, я считаю, хоть мне было очень сложно с моей мамой, тяжело было с моей мамой вместе…

Корр. (одновременно): А что было тяжело?

Анна: Ну, тяжело было, потому что мама такая у меня… Она профессор, она коммунистка, она такая правильная, у неё жёсткие правила, жёсткие порядки, у неё определённые понятия, как должно быть, и у неё такое понятие было сразу изначально, что ребёнок из детского дома – это плохой ребёнок. Он испорченный, невоспитанный, но из него надо сделать человека. И вот (смеётся), и вот из меня всё детство делали человека (смеётся), причём такого, какой доложен быть по понятиям мамы, а я…

Корр. (одновременно): То есть, настоящий пионер?

Анна: А я просто такая вся была непосредственная… Но, в результате, к концу школы я стала вот такая правильная, тихая, ну вот как положено. И, конечно, для психики это очень тяжело. Но, при этом, я всегда любила свою маму, и потом, когда я выросла, я для себя даже сказала, что: «Да, пусть даже так, пусть мне было тяжело, допустим, привыкнуть, но это мелочи по сравнению с тем, что она для меня сделала: то есть, дала мне образование, вырастила меня приличным человеком». Вообще, я считаю, что всё, что у меня есть, это, конечно, благодаря ей. Пусть это не очень мягкими методами было сделано, но я поняла для себя, что мне проще: я на своём опыте знаю, какие могут быть ошибки, что мне, допустим, не хватало, или что мне было тяжело. Я могу в своей семье, например, всё по-другому делать. Конечно, разные дети бывают, но всё равно, мне где-то в этом плане проще, потому что я помню, чего мне там не хватало.

Корр.: Свой опыт помогает.

Анна: Помогает, да.

Глава 3. Старшая дочка (Рита)

Собственный опыт пригодился не только Анне, но и ее старшим детям…

Корр.: Ну вот старшие ваши дети как принимали пополнение?

Анатолий: В общем, нормально. Для Витьки это вообще святое было, он становился таким вожатым немножко, то есть, половина вот такой мужской заботы, там, разборок с Федей, становление его на рельсы какие-то правильные – это были Витины беседы. И он их очень принимает: старший брат для него – такой авторитет. Вот, Сашенька идёт навстречу… Ну, она, как раз, немножко так… Что мама перебирает чуть-чуть, что она надорвётся вот она, как бы.

Корр.: То есть, опасается за маму?

Анатолий (одновременно): Опасается за маму, ей представляется такое, что вот взял ребёнка, и ты должен полностью ему себя посвятить, иначе не будет результата какого-то, если их много. Вот. Хотя, как раз, по-моему, наоборот. Когда я говорю, там: «Девять детей у нас», это, конечно, звучит, там, как «Ого-го», но трое-то выросли, это уже не дети… Младшенькой из них 21 год, 21 с половиной, считай, уже. То есть, получается, только шестеро. Из них Тоне будет в следующем году 15, и она вот такая у нас…

Корр. (одновременно): Умница-красавица?

Анатолий: Умница, вот реально, то есть, это уже не ребёнок как таковой, которого надо ловить за руку, куда бы не влез. То есть, получается, ну, пятеро. А пятеро, в общем-то, для такого уровня педагога, как Аня, это, в общем-то, не так уж смертельно.

Анна: Я вообще благодарна своим старшим детям за то, что они меня поддержали вот так вот, поняли, и не сказали: «Ты нас, мам, там, ущемляешь». Потому что Саша бы жила свободно в целой комнате, в тишине бы… Естественно, ей бы больше доставалось в плане, там, денег, чего-то материального. Тут – куча детей рядом. Тот же Витя так мог бы сказать, но они, слава богу, такие молодцы: они ещё и помогают, поддерживают. То есть, и остаться, и уроки сделать, и сходить куда-нибудь, и забрать откуда-нибудь…

Корр.: Но они же столкнулись с этой проблемой сиротства и приёмных семей ещё в детстве: Рита-то у вас как появилась.

Анна: Да-да-да, Рита же у нас появилась, когда маленькие… Рите вот вообще было два годика, когда в первый раз она у нас появилась, а потом взяли мы уже её в семь лет. И вот с Витей они вместе так и росли.

Корр.: А как это она у вас начала появляться так в два годика?

Анна: Ну, это случайно совершенно. Мы в ясельки пришли забирать нашего Витю, у них ещё другая была группа – пятидневки. И сидит воспитательница и ругается: «Вот, опять не забрали ребёнка, мама забывает по пятницам забирать ребёнка, вот я уже и себе брала, вот позвоню в милицию». А мы говорим: «Давайте мы возьмём». И она нам отдала её. Тогда были не такие времена, как сейчас, жёсткие, потому что сейчас бы, наверное, не дали бы, мне кажется. И вот первый раз её взяли себе на выходные. А потом уже выяснилось, что муж мой знает её маму, они в одной школе с ним учились… И он просто периодически заходил, видел, что там всё неблагополучно, так, мягко говоря. Она даже, там, и есть просила, просто элементарно хлебушка. И вот он её приводил. Примерно с четырёх лет она у нас часто стала появляться дома и жить, там, и по месяцу, и больше даже жила. Всё лето могла на даче у нас прожить. Но это всё было неофициально. А в семь лет, уже когда в школу пошла, там учительница подала в опеку… Потому что ребёнок не приходил к первым урокам: ну, никто не поднимал, там, не смотрел. И уже подали на лишение прав. Она у нас уже жила.

А что помнит об этом сама Рита?

Рита: Я все очень помню. У меня появился папа. Сначала в гости меня звали, я играла с Витей. Потому что у меня друзей-то никого…  Еще самое главное, что у папы было много животных всегда… И собаки, и кот, и змеи, и кролики, там… (Смеется). Так много животных было, и мне интересно все это было. И они стали меня брать на дачу, к дедушке, на все лето. А потом я уже как-то стала постоянно у них оставаться. И, получается, что я у них оставалась, и ко мне уже мама приходила, биологическая, в гости. И я уже так привыкла жить в семье, и так здорово все, и цирки, и зоопарки, и дачи… Ну, я раньше, в принципе, ничего не видела, кроме двора, пустых бутылок (усмехается), мужиков в квартире пьяных… Конечно, для меня это было «О!» (смеется). Конечно, я начала задумываться, почему же моя мама биологическая так вот поступает и от меня отказывается… Но я держала это все в себе. Потому что я полюбила и маму, и папу полюбила: не хотела лишний раз что-то спрашивать. Как-то я боялась обидеть, потому что я считала, что для меня они сделали… (судорожно переводит дыхание) много. Сейчас… (слышатся всхлипы)… Извините…

Корр.: Это вот когда уже вы насовсем в семью пришли, да?

Рита: Да.  

Анна: Получилось так, что ей уже было почти восемь. Мой Витя, старший, уже  закончил первый класс, а Риту никто в школу не записывал. И она у меня на даче сидит: привезли мы её на дачу, и так её никто не забирает, и она у нас всё лето на даче. Август месяц, у меня маленькая Сашенька, ей несколько месяцев было, я сижу с грудной Сашей на даче… И понимаю, что ребёнку-то восемь лет будет, её же в школу нужно записывать! Попросила, договорилась, чтобы с Сашей кто-то посидел, приезжаю в Москву – маму, естественно, не могу нигде найти, квартира закрыта… И вот, я с ней прошла всех врачей, что-то придумала, там, потому что у меня же документов даже не было. И вот так я её записала в школу. И к первому сентября  всё купила: портфель, одёжку, привела первого сентября в школу, прихожу забирать, а мне говорят: «Её мама забрала».  Я, конечно, плакала вообще… Ну, в общем, месяц где-то она была дома, потом просто в один прекрасный момент дом оказался закрыт – она пришла к нам. И вот она у нас осталась уже с первого класса, с октября где-то. И всё, больше уже она домой не ходила, и где-то зимой опека уже подала на лишение, ну, и к нам вот уже обратились, что либо в детский дом она идёт, либо вы её берёте себе. Ну, конечно, у меня вопросов вообще не возникло. Хотя в тот момент у нас, конечно, было материальное очень тяжёлое положение, потому что Витя закончил первый класс, Сашенька только родилась, ей там полгодика где-то всего, Антон – учитель в школе, я не работаю… Ну, я там подрабатывала, конечно, но всё равно… И жили мы не сами, а с родителями, это же их мнение ещё. Ну, в общем, было как-то всё непросто, все против стали окружающие: родители, там, все категорически были против…

Корр.: А почему, чем мотивировали?

Анна: Гены… не те… Просто даже вот какие-то обывательские такие вещи: «Мало ли, что будет». Я говорю: «Послушайте, ну и самолёты где-то падают, ну, как теперь – не летать? Где-то что-то случилось, и я из-за этого должна ребёнка отдать в детский дом? Да я спать не смогу вообще ночами!» Ещё решения не было, она: «А можно я вас буду называть папа и мама?». То есть, она прям уже хотела. А мы говорим: «Риточка, ну, подожди». Думаем: «Мама всё-таки жива…» И там вообще получилось так, что мы не только ребёнка взяли под опеку, а ещё и маму тоже, потому что как там нет денег, или что-то – куда она приходила? (Смеётся).

Корр.: К вам?

Анна: Она приходила к нам, да. Поэтому, конечно, на то время было тяжело, ну, с деньгами вообще было очень тяжело. Но… Не знаю, как-то всё равно все выросли, не могу сказать, что было тяжело потом, когда взяли. Вот решение принять – да, а потом как-то всё так… Нормально всё было, хорошо. С учёбой были проблемы – решали эти проблемы, то есть пришлось перейти в коррекционный класс. Слава богу, они тогда были. Она в обычной школе училась, просто там у них был коррекционный класс…

В 1995 году, когда Анна с Анатолием оформили опеку над Ритой уже официально, тема семейного устройства еще не была популярна. Большинство приемных родителей старались хранить тайну не только от посторонних, но и от самих детей. Но в случае с Ритой всё было совсем не так…

Корр.: Как-то вот ощущали свое отличие от других детей в семье? Посторонние люди как-то по-другому, может быть, относились?

Рита: В семье – нет, я не чувствовала, что я какой-то там не свой ребенок. Я всегда чувствовала, что меня любят так же, как и, допустим, Витю, Сашу и Ваню. Ну, одинаково… Мама нам всем уделяла одинаково время, и любила, и ласкала, и целовала, и обнимала… А в школе было, конечно, немножко тяжеловато, потому что были такие учителя, которые говорили: «Она же у них приемная». И это, конечно, немножко меня цепляло… Я в этом не виновата же, что у меня так жизнь сложилось. Но я сильно не зацикливалась на этом.

Корр.: Ну а вот как говорили «вот, она же приемная»? Это в смысле, что пожалеть надо, или наоборот – вроде, что с нее взять?

Рита: Да.

Корр.: Как в укор.

Рита: Что вот, даже были в классе родители таких девочек, которые говорили: «Вот, не общайся с ней, у этой мама алкашка была, это же гены». Вот. Было такое, конечно. Ну, мне это прям сильно обидно не было, потому что мама настолько меня любила, и… Своя я была. И она мне все давала, чтобы я не обращала на все это внимания, и как-то… Не одна будет подружка, так будет у меня другая подружка, которая оценит меня не по тому, какая у меня была мама, а по тому, что вот такая вот я есть. Но в школе да, конечно, мне было очень тяжело учиться, и были такие учителя, которые, там вот в группе продленного дня… На всю жизнь запомнила эту учительницу, которая меня всегда выделяла: и спрашивала у меня даже, как я живу, и не хочу ли я обратно, и обсуждала меня постоянно с кем-то… Вот это я помню очень хорошо. Но в классе со мной все хорошо общались.

Корр.: То есть, ребята не обращали на это внимания?

Рита: Не, ребята – нет. Ко мне одноклассники хорошо относились. Ну, потом, конечно, был такой момент, что мне сообщили, что… Мама умерла, у нее была белая горячка. Я как-то отреагировала сначала, ну, спокойно, потому что на тот момент я считала, что она предала меня. Очень сильно.

Корр.: Это вам сколько лет было?

Рита: Ну, по-моему, где-то лет 10. Когда она умерла. Ну, мне как-то не жалко было ее. А потом уже, конечно, через какое-то время, когда уже свой ребенок появился, я не то что, там, жалеть ее стала… Но перестала ее винить, потому что… Ну, она сама выбрала такой путь себе.

А с какими трудностями встретились Анна и Анатолий? Ведь Рита стала их первым приемным ребенком… Что оказалось сложным?

Анатолий: Вы знаете, с Ритой ничего не было сложным. Она была идеальной! Она, может быть, не очень звезды с неба хватала в смысле учебы, но она была девочкой очень доброй, послушной, покладистой. Очень надежной. Вплоть до того, что можно было оставить на нее двухлетнюю Сашу, которую она, будучи пятиклассницей, могла и подмыть, и покормить, и положить спать, и проследить, чтобы ребенок никуда не влез. Мы очень боялись как раз подросткового периода – вот 13-16 лет, а они прошли идеально: никаких не было всплесков, всё ровно, «мама-папа». То есть как раз для Риты мы всегда были любимые мама-папа… (усмехается) ну, видно, переходный период ее догнал в 18 лет, когда она вышла замуж и… Вот такой был вот взбрык, что мы думали, что мы ее даже больше не увидим.

Анна: Получилось всё традиционно: она познакомилась с парнем. «Я выхожу замуж», восемнадцать лет… И я, как бы, не против, ничего, ну, у неё есть своё жильё, есть всё, но… Не очень, оказывается, хороший этот парень: такой жесткий очень, очень авторитарный. И я даже сама не поняла, как так получилось, что мы отдалились друг от друга, просто перестали общаться.

Рита: Мой первый супруг был против: он считал, что она какие-то выгоды свои ищет в этом. А мне было всего-то 18 лет, и как-то он наседал-наседал-наседал… Я никогда не верила во все это, но я почему-то молчала всегда. Перестала на какое-то время общаться, я уже уехала в другой город. Потом уже поняла, что не права была….

Корр.: А что произошло, когда вы поняли что мама все-таки самый близкий человек?

Рита: Ну, во-первых, потому что мне было не с кем поделиться. У меня настолько были тяжелые с ним отношения, и я поняла, что я никому ничего сказать не могу. И я вырваться оттуда не могла, из этого города. Я здесь сдавала свою квартиру, у меня был грудной ребенок. Прийти к маме и сказать: «Мам, прости меня и прими меня с ребенком» (смеется)? Я ее обидела, и прийти вот так вот, свалиться ей на голову… Мне было это очень тяжело. И для меня, и для нее, потому что я знала, что она переживает.

Анна: Ну и потом вот проходит пять лет, в общем… Забрала ребёнка и приехала к нам. Конечно, встретились, поплакали такие вместе, ну… У меня вообще характер такой, что я никогда не вспоминаю ничего плохого, то есть пришла, вернулась в дом, в семью – и хорошо, и слава богу. И всё, и вот с тех пор у нас всё отлично. Сначала она у нас год прожила с Настей, потом встретила своего второго мужа замечательного, Полина  родилась, и сейчас мы прям вот одной семьёй.

Рита: И вот из-за этой ситуации я начала еще больше понимать, насколько я люблю маму свою. Она мне все простила, стала мне помогать, и со старшей дочкой мне помогала очень много. И устроиться на работу,  и дальше пойти учиться… Она мне, конечно, в этом помогла очень сильно, и… Ну, не знаю (смеется), я не знаю, как это объяснить, вот эти чувства все… Но мама для меня, да, я не видела никогда таких людей, как она. Насколько она потрясающая. Любую вещь, абсолютно любую, чтобы вообще… Я всегда могла позвонить, посоветоваться, и она мне всегда поможет и подскажет. Я удивляюсь: как она так все время правильно говорит? И как-то вот ведь делаешь, как она говорит, и получается вот все хорошо, все вот как надо. (Смеется). Мне порой так хочется такой же быть, но… Не знаю я. К этому можно стремиться, пробовать, но такой, как мама…. У меня даже муж говорит: «У тебя такая мама! К теще своей хожу, как к себе домой – настолько, прям, приятно, настолько я люблю ее».

Корр.: Рита, ну, вот вы – старший ребенок в семье, самый старший.

Рита: Да.

Корр.: Семья большая. Ну вот как это – быть старшей дочерью в такой семье?

Рита: Ну, когда я была маленькая, меня, конечно, все это забавляло. Потому что у меня был Витя, брат, и сестра Саша, потом появился Ваня, мне это все очень нравилось. И ответственность, конечно, у меня тоже была и за Ваню, потому что Ваня был тогда маленький: пеленать, и погулять, и, конечно, мне все это безумно нравилось. Но потом, конечно, я выросла, и… (смеется) у меня и муж, и у самой двое детей, и я как-то переехала уже от мамы, Время от времени, конечно, прихожу, помогаю, потому что знаю, что маме тяжело. (Смеется). Все больше и больше нас появляется, но… Мне нравится. Я считаю, что это очень весело, мама делает очень доброе дело, и я тоже задумываюсь об этом.

Корр.: Да?

Рита: Чтобы… Да. Мой муж сейчас тоже не против.Чуть попозже возьмем тоже ребеночка. Я готовлюсь к этому. Потихоньку готовлюсь, потому что я смотрю на маму, и она всю себя отдает детям, и бывает, конечно, тяжело ей, но она справляется, и я восхищаюсь своей мамой. Что она меня подняла, и образование мне дала, потому что неизвестно, что бы со мной было вообще, так как моя мама биологическая выбрала не тот путь, который нужен. Но это ее решение, и я никогда никого не виню ни в чем. Это моя судьба: значит, так надо. Я счастливая, мне повезло. Дай бог, чтобы всем так везло, как мне! (Смеется).

Часть 2

Глава 4. Вторая волна (Тоня и Федя)

Итак, в 2008 году в семье москвичей Анны и Анатолия было четверо детей: трое кровных и одна приемная дочка – 19-летняя Рита, которая к тому времени вышла замуж, родила ребенка и жила уже отдельно. А ее ровесник Витя (он всего на 20 дней младше Риты), 13-летняя Саша и 5-летний Ваня продолжали жить с родителями.

Корр.: Как вообще пришла в голову такая мысль: детей взять, много? Кто первый был?

Анатолий: Удивительно, но мы как-то просто в этом совпали… Мы оба педагоги, и вот как-то мы в одной плоскости оказались, созвучны в этом. Конечно, вся моя семья, и все наши установки и традиции, они все на плечах супруги. Я, может, и не против помечтать, но уже реальные действия какие-то, да, то есть, она… Когда наши подросли уже, руки у нас более-менее освободились, уже как-то можно было… И тут она занялась этим вопросом, она стала над этим думать.

Анна: Кстати, отдельный вопрос – как я сообщала своим родителям об этой идее. Мы оформляли уже документы… Я очень боялась говорить своим мамам – двум, – о своей идее. Я просто сказала, что, ну вот чувствую, что я должна это сделать. Меня, говорю, взяли в семью, и я знаю, что нужно этим детям. На моё удивление, они так хорошо восприняли. Даже никто не стал спорить. Поэтому я рада, что мы всё-таки решились на это. Потому что вот первых было брать страшно. Даже не Риту, потому что Рита попала случайно, там у меня не было выбора.

Корр.: Ну, да.

Анна: То есть, как я скажу? «Нет, не возьму?». А потом уже вот эти вот обдуманные шаги, когда вот всё, вроде бы, нормально: уже у нас получается с Ритой четверо детей. Вроде бы, всё есть, да, там? Я просто мужу говорю: «Если мы сейчас не возьмём, у нас уходят годы, время, силы… Наша идея, наша мечта-то… Если не сейчас – то когда?». Потому что, видя, как у нас всё получается, и что и наши дети какие замечательные, и приёмная девочка такая хорошая растёт, я говорю: «Значит, получится у нас с тобой и дальше». Ну и… Сначала-то мы хотели одного ребёнка взять: не знали кого даже – девочку или мальчика, – знаем, что надо младше своего. У психологов всё поизучали: старше брать нельзя, иерархия чтобы не нарушалась. И мы начали смотреть – ну, как все, в общем-то, в банк данных, и случайно совершенно в детский дом попадаем, который в Строгино находится, смотрим там девочку… Для меня всегда было важно, чтобы мужу понравился ребёнок, потому что я всегда говорила так: «Мне кажется, я к любому могу ребёнку привыкнуть». Пришли с девочкой знакомиться, и вот как-то смотрю: она такой типаж, ну, она такая боевая… И как-то он вот не очень к ней тянется.

Анатолий: Та девочка оказалась, ну, не наш человечек. Она такая… Крепко стоящая на ногах, которой там отлично. У них там был какой-то праздник, шефы привезли подарки, она с мешком подарков выехала, так, посмотрела – стоят тут какие-то… (Смеётся). Ну, так как надо было общаться, то Аня занялась этой Дианой, а я стал, как всегда, рисовать с детками, и обратил внимание на Тоню. Она, вообще, такой эльфик была, такой, очень тоненький, хрупкий такой ребёнок. Она заинтересовалась рисунками, порисовала с нами: видно было, что ей очень нравится рисовать. Тут она, значит, забилась в угол, стала плакать.

Анна: Там девчонки большие говорят: «Вот она плачет – она сказала, что она к вам в семью хочет».

Анатолий: Ну, ладно, мы пообщались. Так как у нас на эту Диану направление, мы десять раз можем приходить, мы ещё разочек пришли, сидим, беседуем с директором… И тут Тоню ведут в спортзал мимо директорского кабинета. Она увидела нас, влетела и прицепилась ко мне.

Анна: Она просто с разбега налетела на мужа, так вот его схватила, а воспитательница говорит: «Тоня – она такая закрытая девочка, она ни к кому так вот не лезет, такая вообще отстранённая… Первый раз вижу, чтобы она вот так вот, значит…».

Анатолий: Ну, это просто был удар… В яблочко.

Анна: Я считаю так: «Не мы выбрали Тоню, а Тоня выбрала нас». Целенаправленно, она выбрала, а мы уже по обстоятельствам. Стали узнавать. Директор детского дома просто начала на нас чуть ли не кричать: «У неё одна почка! Вы что, хотите, чтобы она у вас через месяц умерла? Вы что будете делать?».

Анатолий: Она костьми ложилась, чтобы не отдавать детей никаким образом. «У меня все дебилы, у меня все больные, и никто не хочет в семью».

Анна: Она на нас так насела… «Ещё гостевой – ладно, но не опека – это точно». Вообще, жёстко было всё. И мы с мужем говорим: «Ну что, давай гостевой сделаем, ну что, будем ребёнка брать хоть в гости, присматривать за ней». Вот, и мы оформляем гостевой. И тут её кладут в больницу на обследование с этой почкой… И мы каждую субботу едем с гостинцами… Первый раз приезжаем, бежит наша Тоня по коридору и кричит: «Мама, папа мои приехали!». Ну всё, говорю. Попали (смеётся).

Корр.: А сколько ей было?

Анна: Шесть лет. Но мы понимаем: она на полтора года старше нашего Вани, то есть, вроде бы, по совету психологов – не наш возраст. Мы вообще хотели меньше ребёнка. Ну, и вот у нас гостевой. И тут же совершенно случайно я вижу в интернете: «В регион едет «Поезд надежды».  А вот наша идея с мужем – она у нас просто изначально была, – взять ребёнка именно из региона. То есть, мы хотели взять из глубинки, дать ему шанс… Я мужу говорю: «Слушай, может, нам написать? Может быть, нас возьмут?». Мы сомневались, что нас возьмут. Вот. И я пишу нашу историю, рассказываю о нашей семье… Нам позвонили, мы так познакомились, и вот нас взяли. Это был наш первый «Поезд надежды», с которым мы Федю привезли, и, как я говорю всегда, спокойная жизнь на этом у нас закончилась. (Корреспондент смеётся). Я вообще удивляюсь, как мы после этого взяли ещё кого-то (смеётся). Перевернул просто всё с первого же дня… Вот, моя родная мама, она осталась с детьми, но, когда мы привезли Федю, я поняла, что ей надо срочно уезжать. Потому что она сказала: «О, ужас! (смеётся) Вы кого привезли?». Потому что он начал кидать тарелки, кататься по полу, закатывать такие истерики – ему было год и десять. Мы педагоги, и мы просто знаем, что дети бывают разные. Но, конечно, готовы к такому мы не очень были. Мало того, что мы вообще не хотели брать такой возраст, а  хотели брать в районе четырёх. Ну, нашему Ване пять…  В результате это год и десять – как так получилось?.. Сама не знаю.  

Корр.: Кстати, да: как так получилось? Почему вдруг?

По словам Анны, присмотреться к Феде им посоветовала ее тезка – Анна Самсоненко, сотрудница отдела опеки города Иркутска.

Анна: «Ну, посмотрите, какой он симпатяшка, посмотрите, какой хорошенький». «Да, хорошенький, – говорю. – Но для нас очень маленький! Мы же работаем оба. Год и десять? Даже не обсуждается». Берём направление на ребёнка лет четырёх – ну, наших там много народу, несколько семей в один детский дом идут… И тут я иду по коридору и смотрю – пара с нашего поезда держит нашего Федю на руках. И просто я его увидела… «Боже мой, – думаю. – Какой хороший! (Восхищенно цокает). Они точно его возьмут». Ну, как такого не взять, мне кажется (смеётся). И они держат его на руках – они как раз направление на него взяли, то есть, они с ним знакомятся. А мы идём по своему направлению в группу, и там нас обступают дети, мы с ними общаемся, и вдруг приходит воспитательница, приносит в нашу группу, где четырёх-пятилетки, нашего Федю, и говорит: «Ну вот, не взяли нашего Феденьку». Что он делал в группе с четырёх-пятилетками, я не знаю. То ли они его как в исправительное учреждение туда отправили (смеётся), ну, я не знаю…

Корр.: Ну, чтобы никого поколотить не мог, наверное.

Анна: Может быть. Но нас тогда это не насторожило (смеётся). Ну, во всяком случае, они его туда запускают, и мне всё больше и больше его жалко, потому что его все там пинают, пихают, потому что он ещё был очень маленького роста, он был 70 сантиметров. «Боже мой, какой бедный, несчастный, забитый ребёнок! Наверное, вот ему надо дать шанс! Ангелочек, просто вот его все обижают здесь…». Ну не знала я тогда (смеётся) всей правды. И тут мы такие сидим, у нас уже помешательство. Кроме Феди, у нас вариантов нет, но бытовые проблемы мы даже не представляем, как будем решать. И тут нам ещё кто-то из руководства детского дома говорит: «Если вы сейчас в течение двадцати минут решите, то мы успеем оформить документы, и вы с ним улетите». Двадцать минут эти были – это было что-то. Мы вышли в рекреацию этого детского дома, мы сначала стояли отдельно друг от друга… В общем, двадцать минут такого напряжения… Мы понимали: год и десять, и это значит – вся жизнь другая абсолютно, потому что мы не готовились вообще к такому возрасту. У меня вообще… Я – директор своей студии дошкольного развития: мало того, что я веду занятия, и у меня куча организационной работы… я и не представляла, как это будет. В общем, я не знаю, как мы приняли это решение… Мы подписываем согласие. Но со мной вдруг начинаются такие странные вещи… нервный такой вот срыв начинается.

Корр.: Угу.

Анна: У меня после этого не было никогда такого, ни с одним приёмным ребёнком. Но вот с Федей у меня начинается чисто физически – меня начинает трясти. У меня такое нервное состояние, прям, тремор. То есть, мне плохо. Видно, знала, что на всю жизнь адреналина мне хватит. Муж на меня смотрит, говорит: «Слушай, может, нам отказ написать? Что-то тебе так плохо». И мы вот ложимся спать, и я утром просыпаюсь, и муж мне такой: «Ну что?». И я говорю: «У меня всё отлично». У меня просто первая мысль: «Так, надо купить горшок, памперсы, еду в самолёт». То есть мыслей «берём – не берём» у меня уже нет. Говорят же, что надо с этим переспать. Я проверила это на себе, потому что я утром проснулась, и у меня только мысли – как довезти. И больше уже мыслей: «Правильно сделали – неправильно сделали» у меня уже не было вообще никогда за эти годы, ни разу. Когда мы этого ангелочка на скамеечку посадили – сидит, на качельки посадили – сидит… Я говорю: «Слушай, что-то какой-то он недотёпистый какой-то, немножко тормозной какой-то ребёнок». А мы такие ещё активные, я сама активная, думаю: «Ну ладно, будет спокойненький мальчик». Угу, конечно! (Смеётся вместе с корреспондентом). Уже в самолёте от спокойного Феди не осталось ничего. Всё время, когда мы летели, он орал не переставая, его носили все на руках… Ну, в общем, ангелочек остался в Иркутске (смеётся), началась совершенно другая жизнь. «Где Федя? Что Федя делает? А что он уже сломал? А что он ещё не? А убери вот это, он сейчас сломает». То есть, началась вот такая жизнь… Месяца четыре, наверное, побыл, потом мы его в садик определили. Воспитатели очень обрадовались: перевернул весь садик там сразу. Вот. Просто мы вообще не могли его оставить без присмотра никогда. Он у нас падал, дрался, всё ломал, крушил. Он бился обо всё, разбивал себе всё, что только можно. У него, наверное, четыре шва на голове, потому что он мог в садике пойти по ступенечкам и об одну ступеньку споткнуться, об другую – голову разбить.

Анатолий: Ребёнок, в общем-то, непростой, очень непростой. Но, слава богу, он всё-таки личность, он такой мужичок, его любят, и это перевешивает немного (смеётся) его своеобразности.

Анна: Я говорю всегда: «Надо брать ребёнка, который нравится». Потому что прощать ему вот эти все выкрутасы можно только тогда, когда он тебе близок, когда он тебе симпатичен, когда у тебя не нарастает раздражение на него, что он тебе и так не очень нравится, да, и ещё он так себя ужасно ведёт. У тебя вот это всё наложится, ты просто не сможешь с этим быть. Ребёнок тебе должен быть симпатичен, чтобы ты ему прощал всё, потому что он тебе просто нравится. Вот он сейчас нахулиганил – ты на него разозлился. А вот сейчас он, там, что-нибудь смешное сделал, и ты стоишь, и просто вот умиляешься, прикалываешься… Вот это должно быть обязательно. Если он тебе изначально не очень нравился, и он ещё начинает себя плохо вести – я не знаю, как это. Это очень сложно. Плюс с Федей, конечно, то, что полюбили его все сразу. Вот это было удивительно, вот этот вот хулиган, настолько он был классным, настолько он сразу стал всеми любимый, что вот это просто помогло переносить все его (смеётся) вот эти вот… Как я говорю всегда: «Он не просто хулиган, он классный» (смеётся). Он же ведь такой открытый, когда он что-то схулиганит, он же всегда так искренне говорит и объясняет это всё… «Ну я же ведь хотел, там то-то!». И всё это у него с таким чувством, что даже его жалко где-то становится. Ну вот что ж, думаю, так у него всё получается? Он хочет всё хорошо сделать, а у него всё время получается какое-нибудь, там, хулиганство. «Да вот, я же ей говорил! Я ей раз говорю, я ей два говорю, я ей три говорю! Ну она вообще не понимает. Ну, вот я её и стукнул». И вот что вот с этим делать? Его выгоняют отовсюду, выгоняют из всех кружков. Куда только мы ни ходили… Ну, как-то вот пытаемся учить… Последний раз санаторий, когда хотели его оттуда выгнать, и я такую лекцию прочитала. Ну, понимаете, – говорю. – А как ему вообще научиться? Он же не может быть изолированным дома, да? Сейчас мы его дома закроем, он ни с кем не будет общаться, потому что он не умеет общаться. А как он научится? М ы его вырастим до подросткового возраста, и он выйдет таким, не научившимся общаться, в общество. И это будет гораздо хуже, чем если мы сейчас, пока он маленький, будем учить его разбирать эти конфликты: как в этих конфликтах вообще нужно действовать, что нужно делать. Потому что, любой конфликт, который у него бывает, если на начальном этапе его поймать, и, особенно, если по справедливости рассудить, то всё сразу сходит на «нет». Потому что очень часто бывает, что, действительно, кто-то что-то неправильно сделал, а у него вот это чувство справедливости, оно гипертрофированное. Вот и возникают такие вот всякие вещи, когда уже подрались, а потом уже поди, выясняй, кто первый: «А он меня, а он, там, то-то». И, конечно, когда идёт какое-то разбирательство, когда пытаются как-то решить проблему, для него это очень важно.

Надо сказать, что Федя и сейчас доставляет родителям немало хлопот, хотя и поменьше, чем в прошлом.

Федя: Я – призрачный гонщик!

Корр.: Что, скорость любишь? Катаешься на чем-нибудь быстро?

Федя: Да.

Корр.: На чем ты катаешься?

Федя: На трюковом самокате.

Корр.: Трюки делаешь?

Федя: Раньше делал, а теперь нет. Из-за этого – вот что.

Ваня (поясняет): Глаз разбил себе он.

Корр.: О-ох! Вот оно что!..

Федя: Раньше увлекался трюками, а теперь увлекаюсь… мультиками всякими. Или это… книжки, где всякие там акулы…

Но давайте вернемся ненадолго в прошлое…

Корр.: Вот вы привезли Федю, а Тоня? Тоня была на гостевом?

Анна: Ну, да, да. Мы привезли Федю, и что-то нам как-то так хватило Феди, что, ну, мы Тоне… Вот, ездили к ней в больницу, в санаторий ездили её навещать… Тем более, я говорю, нам очень хватает Феди. Мы вообще не думали, что мы кого-то ещё будем брать, потому что (смеётся) у нас всё очень весело дома… Приходит весна. У них такая система интересная в детском доме была, что все дошкольники находятся в саду на пятидневке, а потом, только на выходные, приходят в детский дом. И тут я выясняю, что садик находится вообще около моего дома – это как раз те ясельки, в которые ходил мой маленький Витя, где я увидела Риту первый раз… И вот, они туда ходят. Ну, мы, там, брали её на выходные из детского дома, а тут я говорю: «А можно я её прям оттуда заберу, это вообще рядом с моим домом? На выходные-то, на гостевой». И они мне говорят: «Да, можно». И вот, я прихожу в этот сад, открываю дверь в группу, захожу, и у меня просто такой шок. Я вижу полную группу больных детей… То есть, инвалиды, дети-инвалиды – валяются на полу, больные совсем дети. Я думала, что я не туда попала, вообще. И тут я вижу вдалеке, за столиком, Тоню свою, которая сидит там и чего-то рисует. Воспитательница выходит, я говорю: «А это временно? Она что, случайно сюда  попала?». Она говорит: «Ну, нет, Тоня в эту группу ходит». А я говорю: «А как же такое возможно вообще, чтобы ребёнок нормальный вот здесь находился?» Там не было ни одного здорового ребёнка, только Тоня. Два года она была в этой группе, я потом выяснила. Она говорит: «Это же коррекционный детский дом, да, ну вот у них все дети из детского дома ходят в наш садик, а у нас садик для вот таких детей». Я говорю: «А как же, вот у них же есть ещё другие дошкольники, почему же она не с ними, хотя бы в одной группе?». «Ну, так вот записали, были места». В общем, это был какой-то кошмар… И тут она мне говорит: «А что вы думаете? Она и в школу такую пойдёт. Они все в такую школу ходят потом». Вот это было для меня просто решающим моментом, я пришла домой и сказала: «Антон, если мы не возьмём Тоню, то, можно сказать, у неё просто вся жизнь сломана». Это совершенно нормальный ребёнок, просто находится среди больных детей, там занятий-то у них нет, как таковых, как в обычном саду или детском доме – там хоть всё-таки как-то занимаются. А тут не занимались вообще: ну, то есть, ей бы исполнилось семь лет – она не знала ни одной буквы. Я поняла, что, если мы её оттуда не вытащим, её не вытащит никто. Потому что потом, когда я посмотрела фотографии её в базе… А она же у нас красавица, блондинка, просто красивая девочка. И я думаю: «Ну, как же так, её не взяли? Столько лет». Семь лет ребёнку, – в четыре или в три годика её изъяли из семьи, – думаю, столько лет, и никто её не взял. И потом, когда я посмотрела фотографию в базе… Во-первых, я её долго не могла найти, потом я её просто не узнала: это был ребёнок трёх лет, налысо постриженный. На девочку это было абсолютно не похоже: это был как будто мальчик. И там было написано: «Антонина». У неё шансов, чтобы её взяли, там даже… Вот, не хотелось этого ребёнка идти смотреть. Ну и, в общем, прихожу к мужу, говорю: «Вот так и так». Ну и всё. И мы идём в опеку, пишем заявление, берём Тоню… И я её пытаюсь записать в школу, причём пошла её даже записывать в коррекционную школу, и то её сразу не взяли, потому что она очень была непростая девочка – она не открыла рта вообще там. Просто молчала на все вопросы. И они сказали: «Вы знаете, вы отведите её к психиатру, пусть он справочку даст, что она может обучаться (смеётся) в общеобразовательной школе. Мы пришли к психиатру, и я там объяснила ситуацию, говорю: «Да она разговаривает!» (смеётся). Ну, просто вот только что взяли мы её, в апреле, и пришли сразу в школу записываться. Вот. Дали справку, мы, значит, записали её в школу… Какие нам Тоня устраивала взбрыки и показывала свой характер… Причём она на людях – ангелочек, и даже могли не знать посторонние люди, что она, вообще, может как-то вредничать, или, там, упрямиться… Никому в голову не приходило. Но, поскольку она же только в семью попала, я же всё пытаюсь, чтобы ей комфортно было, и психологов начиталась, там, и «Тонечка-Тонечка», а она, значит, хуже и хуже. То есть, я ей говорю – она просто не делает. В общем, в один прекрасный момент я забываю про всех психологов, просто ставлю её перед собой и говорю: «Так, дорогая моя, в этом доме все слушаются меня – все дети, даже папа. Поэтому, если ты хочешь остаться в этом доме, ты будешь меня слушаться. А если ты не будешь меня слушаться, ты не останешься в этом доме». Когда после этого разговора поведение поменялось, ну, пусть не на 100 процентов, но на 80 точно, я поняла, что я пошла по правильному пути (смеётся), потому что выбрыки просто резко сократились все…

Корр.: А если бы не помогло?

Анна: Ну вот не знаю! У меня такие вещи часто идут на какой-то интуиции. У каждого по-своему, в каждой ситуации. Вот у меня сработало. То есть проблем стало гораздо меньше, она стала принимать правила. Вот так попала вот Тоня к нам в семью. Она оказалась старше на полтора года нашего Вани, вот.

Сейчас Тоня успешно учится в гимназии, вместе с Ваней.

Анатолий: Тоня – идеальный человечек. Она какой-то вот интеллектуальный такой человечек, она очень быстро стала читать, очень быстро вошла в учёбу, учится очень ответственно. Мы просто смеёмся… То есть, она может сутки напролёт все выходные просидеть, потому что надо делать уроки. Это смешно, вплоть до того, что Аня пару раз её не пускала в школу, потому что она доводила себя до истощения за выходные. Она может быть такой… независимой, как бы, ворчать на малышей, но если, допустим, мама куда-то уезжает по делам, и я остаюсь на малышах, она берёт на себя половину педнагрузки с ними, чтобы это прошло как-то безболезненно.

Глава 5. Снова «Поезд надежды» (Кристина)

Корр.: Ну хорошо. Федю вы взяли, как планировали давно. Тоня… Ну, получилось, что не смогли не взять, как Риту в своё время. А дальше-то чего: вам мало было забот?

Анна: А дальше, ну вот у нас Ваня получился с Тоней. Они как-то играли вместе… А Федя у нас… Оказалось, что вот ему не с кем играть, он другой по возрасту. Тому уже было пять, а этому – год и десять. У них были совершенно разные интересы.

Корр.: Решили взять ещё ребёнка?

Анна: Да. Решили взять.

Анатолий: И мы поехали в Кемерово вот с «Поездом надежды»…

Корр.: А почему опять с «Поездом надежды»?

Анна: Не знаю, во-первых, вот эта идея – из глубинки. И это, конечно, просто не сравнить, когда ты сам бьёшься во все эти двери, ищешь, и «Поезд надежды». Это просто совершенно две разные вещи. Естественно, когда ты так ездишь и вспоминаешь «Поезд надежды». И как тебе помогали, и какие около тебя люди, которые сопровождают, и, вообще, поддерживают… Причём, «Поезд надежды» не обязывает – если ты не увидел своего ребёнка, да, ты не берёшь, тебя не заставляют. Ты берёшь, если ты вот понял – твоё. Была как раз там женщина из Прокопьевска, из опеки, и говорит: «А вы не хотите вот в Прокопьевске девочку посмотреть?»  Ну, показывает Кристинину фотографию… мы такие: «Ну, по фотографии мы вообще никогда не могли выбирать». То есть, мы по фотографии выбираем всех, кто там есть…

Корр.: Все нравятся.  

Анна: Ну да, кто подходит по возрасту. Ну, решили съездить.

Анатолий: Ну, Кристина – она такой чисто детдомовский ребёнок, там очень пьющая мама… Город Прокопьевск Кемеровской области – достаточно тяжёлый шахтёрский город…

Анна: Приезжаем туда, приводят нам эту Кристину: она такая смешная! Маленькая, худенькая.

По своему обыкновению, Анатолий первым делом начал с Кристиной рисовать.

Анатолий (рисует с Кристиной, спрашивает шепотом): Что это такое?

Кристина: Хвост!

Анатолий (восторженно): Хвост у киски!

Анна: Хвостик какой хороший, да?

Анатолий: Вот…

Анна: Видишь, какой хвостик хороший?

Анатолий (продолжает рисовать): А с кем она подружилась, давай посмотрим? Кто это такой у нее?

Анна: Ой, кто это?

Кристина: Это мышка…

Анатолий (умильно): Мышка…

Анна: Мышка побежала, да?

Анатолий (шепотом обращается к Анне): Слушай, такая лапа…

Анна: Угу.

Анатолий (продолжает): Такой гномичек…

Кристинка подкупила супругов своей непосредственностью.

Анна: Понравилось, что она так… Какой-то шум за окном, и она, так, поворачивается (с придыханием изображает заинтересованность Кристины): «А? Что это там?». Феде было примерно четыре, и ей три года – прям идеально. И я смотрю такая на мужа-то и говорю: «Ну что? Ты как?». Антон говорит: «У неё живой ум!» Артистка ещё такая, ну, в общем, она какая-то такая умильная, она до сих пор… Как у неё была тогда вот эта эмоциональность,  вот она и сейчас такая. Она же вот если день рождения у неё был, она на каждый подарочек: «Ах! Ой!». Притом, что она ещё бывает и другая. Ой, она очень, конечно, тоже такая необычная девочка. Во-первых, она росла когда, она была, видно, предоставлена сама себе. То есть, когда её зовёшь: «Кристина!», она не к тебе бежала, а обратно. Она убегала. Может, когда её звали, потом, там, ей что-то не очень хорошее делали: или, там, ловили, или наказывали. Ну, во всяком случае, «Кристина!», а Кристина – фьють. И (смеётся) не к тебе, а от тебя. И ты за ней: «Кристина, стой!». Мы понимаем: «Таааак… У нас что, ещё один Федя?» – подумали мы.  

Корр.: Дубль два.

Анна: Но, конечно, нет. Кристина – это совсем не Федя. Ну, умиляла она нас своими какими-то замашками очень. Она оказалась такая ворчунья, как маленькая старушка – она всё время ворчала. А уж на Федю… Потому что Федя постоянно что-то не то сделает. Это у нас все наши друзья рассказывают анекдоты про них, как Федя взял камень и просто провёл по всей машине. Это было вот четыре годика. Поцарапал всю машину нам…

Корр.: Вашу машину?

Анна: Да, нашу машину. Ну, естественно, я его отчитала и поставила в угол. Ну, Федя благополучно стоит в углу, как бы, ему не привыкать, он спокойно к этому относился. И тут маленькая Кристина, которую мы вот только весной взяли, и вот это же лето, на даче. Это было первое, когда мы узнали какая она смешная. Она просто так прониклась, она стояла, говорила: «Федя-Федя, ну сто з ты, Федя, такая была новая, класивая масына, а ты взял и поцалапал. Ой, Федя, как тебе не стыдно?». Стоит две минуты: «Ой, Федя-Федя! Ну как зе ты не подумал: была новая, класивая». И вот так вот полчаса. Федя стоит такой: «Хватит мне уже это говорить!» (Смеётся). То есть, она была вот такая во всём. Положительных эмоций было просто невероятное количество. Тем более, мы тогда ещё учёбой не занимались, проблем таких не было, а поведение – это после Феди нам уже все кажутся просто ангелами, поэтому… Всё отлично. Как её встретил Федя – это было что-то. Во-первых, когда мы прислали на компьютере фотографии, он сказал: «Я знал. Это она будет моя сестра». То есть ему сразу, прям, понравилась… А потом, когда мы прилетели, входим в квартиру… дети высыпали в коридор, Кристина входит, и все так стоят, вроде: «Здрасти», и такая пауза… И тут, всех расталкивая, протискивается Федя. «Привет! – говорит Федя. – Пойдём, я покажу тебе свои игрушки!» И просто за руку вот так уводит её в свою комнату, и всё. И вот они сели играть. Вот это такая парочка – то поссорятся, то помирятся, но при этом у них всё… Не Кристина играла в машинки, и Феде приходилось играть в пони. Вот сейчас стали постарше они, вроде как, девочки уже, да, да, повзрослели, вроде как у них своё, девчачье, но вот где-то лет до семи они всё время играли вместе. Они, там, могли ссориться, но у них всегда была вот такая компашка. То есть, они всё время вместе. Кристина, конечно, постоянно выводила его из себя своим занудством таким. (Корреспондент смеётся). Вот, она ещё такая, очень непростая девочка: любит, так, втихомолочку что-то сделать. То есть она, допустим, я слышу, ну, прислушиваюсь, Федя такой: «Это, допустим, чёрное»; Кристина, тихо-тихо так: «Это белое». Федя: «Да чёрное!» «Белое!» Федя начинает заводиться, а у них тихий час, они должны лежать тихо. «Федя!» – влетает папа, – «Федя, а ну-ка, тишина».  А Кристина – она ничего не делала (смеётся). Федя весь бьётся в истерике, а Кристина…

Корр. (одновременно): Ни при чём.

Анна: Она сделала своё черное дело.

Корр.: Подстрекатель такой.

Анна: Такая… Да-да-да. Сейчас становится другая: она подрастает, она любит быть одна, где-то вот так отойти, даже вот я смотрю – приходят друзья на дачу, они все приходят к Феде. А Кристина – как-то она немножко отдельно. Они вообще разные.

Анатолий: Девочка хорошая, может, звёзд с неба не хватает по учёбе, но интересный человечек, нас очень любит.

Анна: Коррекционное у неё обучение. Ну, тяжело ей учиться. Но как она меня берёт своей эмоциональностью!

Глава 6. Третья волна (Олеся и Света)

Так с 2011 года детей в семье Анны и Анатолия стало семеро: трое старших, двое средних и еще двое – младших. Время шло, проблемы с поведением и учебой потихоньку сглаживались, Витя и Саша получали высшее образование, вернулась в семью Рита… Анна с увлечением занималась не только детьми, но и общественной работой: стала членом Совета опекунов, попечителей, приемных родителей города Москвы и председателем окружного Совета. А полтора года назад наши герои снова собрали документы! Почему?

Анна: У нас мысли-то были с Антоном, что мы ещё можем, но толчка у нас не было. И тут, как специально, из опеки звонят и говорят: «Вы знаете, мальчика хотят вернуть – такой мальчик хороший. Там мама в возрасте, не справляется». Я думаю: «Ну, наверное, типа Феди что-то». Я понимаю, если такой, как Федя – это не каждый справится. В возрасте – не набегаешься. И мы созваниваемся с этой женщиной – а у нас же студия с Антоном, мы работаем, у Антона ИЗО-студия, у меня – «Знайка». У нас есть помещение, где дети занимаются. «А хотите, – я говорю. – Просто привезите мальчика, как бы, на занятия». А я думаю: «Я своих приведу». Ну, как-то вот посмотрим, что за ребёнок…

Корр.: А сколько лет мальчику?

Анна: Восемь. Привозят мальчика. Боже! После моих Феди с Кристиной – ну, ангел! Ну, он же у неё с шести месяцев – нормальный, воспитанный ребёнок. Я смотрю и диву даюсь просто: как такого мальчика можно вернуть? Я начинаю с этой женщиной разговаривать – обычная женщина, просто какая-то неуверенная в себе. Причём, у неё четверо детей своих… старших детей…

Корр. (одновременно): Взрослых?

Анна: Взрослых, да. Я думаю: «Ну, как же так? Неужели из этих четверых детей мальчика никто не может…» Даже мои дети мне сказали вот старшие: «Мам, если заболеешь, там, или что-то случится, то мы всех разберём и никого никуда не отдадим». И тут один мальчик и четверо… Вот. Я с ней пообщалась там, потом мне перезванивает и говорит: «Вы знаете, я подумала – у вас будет ему лучше». Я, конечно, была в шоке, и вот мы сделали документы (смеётся). Вот это был толчок: мы сделали документы, и сразу на троих. Сделали ремонт, приготовили место девочкам, приготовили для этого нового мальчика… Я уже даже продумала, что она к нам его повозит, он познакомится с моими детьми, вроде как, они подружатся… Мы возьмём его на дачу, потом я скажу, что бабушка заболела, пока в больнице лежит. Ну, в общем, как-то, думаю, так, чтобы её тоже немножко выгородить, что не она, там, его отдала. Ну, как-то придумать, чтобы ребёнку не нанести травму… А сама с ней тоже поговорила, она говорит: «Я вот сомневаюсь». Я говорю: «Вы слушайте своё сердце. Давайте вот так сделаем… вы до августа думаете, окончательное решение примете, и в августе мы с вами созваниваемся и придумываем, как это сделать менее болезненно для ребёнка». И вот она в июне месяце звонит и говорит: «Я решила, что я всё-таки оставлю его, и дети мои сказали тоже, что «мама, да, оставляй», вот». И получилось, что в результате мы с документами, с местами для детей, а мальчик остаётся в семье. И вот у нас всё тогда началось – Леся, Света…

Корр.: Ну а как нашли Олесю-то?

Анна: Олесю нашли в базе данных в Подмосковье. Тоже такая волна идёт: «Берите подростков!» Ну, мне всё время хочется взять какую-нибудь такую категорию, у кого уже меньше шансов попасть в семью. Я думаю: «Ну, маленьких всякий возьмет, а мы такие уже опытные, мы уже можем взять и кого-то постарше, допустим, у кого уже меньше шансов». И вот случайно видим фотографию – восточная девочка. «На неё выписано направление… Ну вот вчера срок прошёл этого направления, сейчас позвоним, узнаем». И регоператор звонит туда и говорит: «На неё отказ. Хотите – могу выписать вам направление?» Берём направление на неё… Переживаем, конечно, 11 лет. Приезжаем в Щелково, маленький совсем приют у них там… И вдруг нам сообщают: «Ой, вы знаете, а к ней же женщина ездит, её же берут в семью». Я говорю: «Ну вы узнайте, нам направление не могли же дать, если её берут». Они начинают узнавать, и выясняется, что она написала отказ. Они сами в шоке, говорят: «Она тут приезжала, ребёнка обнадёжила, с три короба  ей наобещала, что она уедет в Америку жить, чуть ли не наследница всего там будет…» Девочка учит английский со словарём. Весь приют уже об этом говорит, что наша Олеся уезжает, и вот в результате, пожалуйста, значит, никуда не едет… И мы такие приехали – простые, не из Америки, наследства никакого. А девочка ничего ещё не знает. В общем, чтобы не уезжать, мы им говорим: «Давайте мы не будем вообще ничего говорить, что мы приехали к ней. Проведём занятие – мы хотя бы посмотрим на ребёнка вообще, чтобы не дёргать, да, лишний раз ребёнка тоже…» И вот у меня муж по своей методике, значит: приехал к нам художник, он сейчас будет с вами рисовать, и они все приходят, кто хочет. А Олеся не хочет. А там психолог практически её заставляет прийти. Она приходит такая вся, с потупившимися глазами, рисует то, что ей сказали, и уходит. Ну, нам она понравилась. Хорошая девчонка. Мы поговорили с психологом, она рассказывает нам вообще о её жизни… И говорит, что вот разные же бывают дети, разные, там, проступки совершают. Ну вот на удивление, ни в чём плохом замешана не была. Бывает такое, что вот дети находятся в не очень хорошей обстановке, но, почему-то, к ним это не липнет. Ну и, в общем, мы порисовали с ними – она порисовала просто и ушла. А другие девчонки все остались, и большие, там – у них большие достаточно девочки, 14,16 лет. Они общаются с Антоном… В общем, там Антон прям фурор произвёл. Он там всем так понравился! Потом мы с психологом подумали: «Ну, как же сделать-то». Антон говорит: «Давайте я ей письмо напишу? Вы, когда ей будете говорить, что та женщина-то отказалась, вы ей мое письмо дайте». И так мы уехали и ждём. А у неё перед этим уже, наверное, раза три её собирались брать, даже брали на гостевое, домой брали, и потом отказ писали. И вот психолог говорит: когда она её к себе взяла, и говорит ей, что вот знаешь, вот эта женщина, которая, там… Америка и всё… она написала отказ. И она, конечно, понятное дело… Ну, она такая, в себе… А психолог дальше говорит: «Но вот ты помнишь… художник, который приезжал с женой к нам сюда? Они, вообще-то, не просто так приезжали – они, вообще-то, приезжали к тебе. Они тебе оставили письмо». И она, прочитала письмо, заулыбалась… Ну, то есть, как-то, я думаю, что, всё-таки, ей легче было перенести этот отказ. Не просто ты в пустоту остаёшься. Неизвестно, что тебя ждёт, а тут, вроде бы, ещё какой-то шанс, да? И ещё, тем более, все девочки в таком были восторге… Мы с ней созваниваемся, с психологом, и она говорит: «Она хорошо отреагировала, ну, в общем, приезжайте знакомиться». И мы уже потом приехали – это была пай-девочка. «А вот то-то вот ты любишь?» – (тихо, подражая голосу Олеси) «Да». – «А это?» – (снова тихо) «Нет». (Смеётся). Вот такой вот сидел ребёнок, просто чудесный…

Анатолий: Девочке, конечно, досталось: она была отдана сразу в дом ребёнка мамой. В три года она забрала, и дальше она жила с одним папой, с другим папой, какие-то цыгане непонятные жили в соседней комнате… Маму, очевидно, подсадили на наркотики. И второй папа… родили сестрёнку они маленькую, сводную, и папа этот умер. Сестрёнку забрали в Душанбе, видно, его родственники, а Олеся попала в детский дом, в СРЦ. И очень ждала маму. Она не хотела никуда идти, потому что психолог сказал, что мама пришла, очень хорошо одетая: «У нас всё в порядке, никаких проблем, мы сейчас просто делаем ремонт, через неделю заберём». Психолог говорит: «Я думала, ну, не больше месяца, и с Олесей-то не будет проблем». Через два года они еле нашли эту маму, чтобы вручить ей постановление о лишении прав. Олеся искала её в сетях: та была там, она ей пыталась звонить, та не отвечала, не выходила на контакт никаким образом… Олеську это очень, видно, подсекло.

Корр.: Ну да, это тяжело.

Анатолий: Вот.

Анна: Ну съездили, познакомились, а потом уже надо решать – согласие пишем или что? И вот у меня такое чувство было… Не могу сказать, что прям  вот: «Ах, какая! Берём прям! Я без ума от неё». Просто, когда мне рассказали эти все её истории, я говорю: «Ну, сейчас ещё и мы тоже скажем «нет». А, собственно, почему?» Ребёнок хочет в семью, ребёнок хороший… Там был тоже восьмой вид, четыре класса она отучилась по восьмому виду. А мы с ней общаемся – она абсолютно нормальный ребёнок. Но они, правда, молодцы, они это почувствовали. Но почувствовали, когда она четыре года отучилась (смеётся). Учительница сказала, что, вообще-то, она не восьмой вид, и надо бы, наверное, ей пересмотреть. Но почему раньше это не сделали – я не понимаю. И перед нашим приходом её клали в клинику, чтобы снять… Потому что, не просто там нет восьмого вида – там даже нет седьмого вида. Там просто уровень интеллекта – выше среднего.

Корр.: А почему же её в восьмой вид-то?

Анна: Я думаю, что это, скорее всего, педзапущенность, когда вот берут ребёнка с улицы, который ничего не знает – не знает не потому, что она не может этого знать, а потому что ей не давали.

Корр.: Не учили.

Анна: Её просто этому не учили. И мне так эта ситуация напоминает Тонину… Ну, в общем, мы решаем, что берём, и вот я помню, как я ей сообщаю это: мы всю нашу семью в аквапарк привели. Витя, Саша – все приехали. И её туда взяли. Она познакомилась в аквапарке со всеми. И вот после этого аквапарка, когда мы едем с ней, я говорю: «Лесь, ну, давай, решай». Её ж согласие же нужно.

Корр. (одновременно): Угу.

Анна: То есть, мы уже решение приняли, думали, если она согласится – всё, берём. И я говорю: «Лесь, ну что, будешь с нашей семьёй жить?» Она такая: «Что, совсем?» Чувствую, так настороженно-настороженно, потому что у неё уже столько было моментов, когда, вроде бы, её в гости-то брали, а потом…

Корр. (одновременно): Угу.

Анна: И я говорю: «Ну да, совсем». Она такая: «Да, согласна». Вниз глаза, такая, радуется…

Олеся, конечно, хорошо помнит, как впервые приехала в свою новую семью.

Олеся: Я приехала на свой день рождения, 15 июля, это они меня забрали на время только. Где-то на неделю, и я была на даче. Ну, всё вот первый раз.

Корр.: А когда уже окончательно забрали? Когда тебе сказали, что вот всё, домой едешь?

Олеся: Это было 27 июля, мы поехали сначала домой, а потом поехали на дачу. Я уже подружилась с Тоней, с Ваней… Ну, кроме Феди и Кристины, потому что они были в это время в санатории.

Корр.: А вообще как эмоции были, как впечатления?

Олеся: Сначала было как-то страшно, эта новая семья, непривычно было. Потом привыкла, где-то через три недели или четыре.

Корр.: А были сложности какие-нибудь? Вот что самым сложным было?

Олеся: Ну, было сложно привыкнуть к семье большой, тут так много людей было…

Корр.: А потом всё, сдружилась?

Олеся: Всё, потом привыкла. Да.

Корр.: Не бывает желания побыть одной? Чтобы никого не было вокруг?

Олеся: Бывает когда-то, но нечасто.

Корр.: Ну а так вообще вы дружно живёте, да?

Олеся: Да.

Не секрет, что, попав в семью, дети меняются. Какая она стала теперь – Олеся?

Анатолий: Олеся – как маленькая взрослая. Очень в себе, вот, удивительно. У неё, считай, украли одиннадцать лет жизни: она ходила в школу… восьмой вид, будучи полностью нормальной.

Анна: Мне обидно, что я не узнала о ней два года назад хотя бы. Да ещё даже раньше. Можно было бы избежать многих проблем. Ну вот… лучше поздно.

Корр.: Ну, лучше сейчас, да.

Анна: Да-да-да. Мы тогда ещё не знали, когда начали знакомиться, что она такая умная – она очень умная. У неё просто выше среднего интеллект. У неё память просто мгновенная. Соображает она… Вообще, я её отдала учителю, репетитору: мы сразу пошли, прям перед школой, к репетитору. И она с ней стала заниматься, и она говорит, что так обидно – четыре года вычеркнуты из жизни ребёнка. Уровень знаний – первый-второй класс. Английского не было вообще.

Корр.: Ну да, восьмой вид…

Анна: Еле-еле мы её записали в четвёртый класс повторно, потому что её не брали ни в какую, только в третий. Потому что у неё по знаниям, конечно, с натяжкой уровень второго класса обычной школы. Какой обычной? Коррекционной! Я же её отдала вместе с Кристиной! Про обычную я вообще молчу – её в коррекционную не брали в четвёртый. И просто моя репетитор, очень опытный учитель, она мне сказала: «Она вытянет. Мы с ней будем заниматься». Три раза в неделю они занимались. Ну вот она закончила сейчас в коррекционной школе на все пятёрки четвёртый класс…  

Анатолий: Она ни разу не профилонила  ничего, она очень пытливая, она всасывает всю информацию, просто как пылесос. Она теребит нас, она спрашивает, она теребит старшего сына нашего, Виктора, который кандидат политологических наук… По языку, по всему она очень схватывает иностранные слова… Очень своеобразный, сильный такой, здравый ум.

Корр.: И, видимо, сильный характер.

Анатолий: Ну да, характер, такой, интересный.

Анна: И сейчас мы ходим в обычную школу, в пятый класс. Сейчас подростковый возраст начинается, и какие-то сложности могут быть, но это будут именно подростковые проблемы. То есть, внутри она очень хорошая девочка.  

С мамой полностью согласна и Кристинка.

Кристина: А я больше всего люблю на свете… это мою сестру! Олесю.

Корр.: Олеся, ты тронута? (Слышны детские смешки).

Олеся (смущенно): Э-э-э… Да.

Федя: Конечно, все Олесю любят!

Корр.: Ну молодцы! Олеся, а ты чем увлекаешься?

Олеся: Я? Ну я придумываю какую-то фантастику с Кристиной и…

Корр. (удивленно): Придумываете? Пишете ее?

Олеся: Да, просто так. Да.

Корр.: Книжки будете писать?

Олеся: Они уже там написаны, книжки.

Корр. (восхищенно): Уже написаны книжки? А про что книжки?

Кристина: Это секрет!

Олеся: Ну там… Да, там секрет.

Как вы уже знаете, на этом история не закончилась. Вскоре после появления Олеси, осенью 2015 года супруги в третий раз стали пассажирами «Поезда надежды» и отправились с нами в Иркутск – туда, где в далеком 2008-ом нашли своего Федю. На этот раз семья пополнилась 7-летней Светой. А прямо в эти дни Анна с Анатолием заканчивают оформлять документы, чтобы принять под опеку еще двух ребятишек: братьев 7 и 5 лет. Так что…

продолжение следует…