В одном из недавних выпусков нашего радиожурнала мы начали рассказывать вам о детском паллиативе. Тема эта сложная, даже болезненная. Слушать о страданиях детей тяжело, рассказывать – еще тяжелее. Но при мысли о том, как порой невыносимо трудно приходится самим ребятишкам и их близким, понимаешь – делать это необходимо.

ОСТРАЯ ТЕМА

Рождение здорового ребенка – это радость и счастье семьи, рождение ребенка больного – это растерянность и страх его родных. А если рождается неизлечимо больной малыш? Что испытывают родители, когда врачами выносится беспощадный приговор, он окончательный и обжалованию не подлежит? Понять весь ужас происходящего может только человек, испытавший на себе такой жестокий удар судьбы. В семье Евгения и Катерины Глаголевых из Москвы про это несчастье знают не понаслышке.

Корр.: Евгений, вашей дочери Саше пять с половиной лет. Как называется ее заболевание?

Евгений: Заболевание называется синдром Эдвардса. Это редкое генетическое заболевание, которое встречается в одном случае из десяти тысяч.

Корр.: Как вы узнали о диагнозе своей дочери?

Евгений: Ну, через несколько дней после рождения, как сдали кровь на генетику, пришло заключение о том, какое заболевание у Саши.

Корр.: Врачи вам сразу сказали, что это заболевание неизлечимое?

Евгений: Да. Но это было понятно из описания, и врачи сказали, чтобы мы не привязывались, потому что, скорее всего, скоро ее не будет.

Корр.: Вот так прямо сказали, да?

Евгений: Ну… (Вздыхает). Скажем так, я сейчас слов точных не помню, вообще разговор о диагнозе, о том, какие у Саши множественные нарушения, был достаточно жесткий такой, грубый.

Корр.: А что вы испытали в этот момент?

Евгений: Катастрофа. (Вздыхает). Хотелось выйти и убить себя. Чтобы не чувствовать этих чувств, которые нахлынули.

Сегодня Евгений может говорить об этом спокойно. А тогда, несколько лет назад, в их семье, еще не оправившейся от шока, впервые узнали о таком медицинском термине, как «паллиативный больной».

Л. Мониава: Все обычно думают, что это онкологические заболевания, но это не так. Вот у нас в хосписе где-то 20 процентов детей с онкологией, остальные дети – например, дети, которые были совершенно здоровыми, но попали под машину, выпали из окна или получили еще какую-то травму, и теперь они лежачие, едят через трубку, дышат через трубку. Есть дети, которых повредили при родах, или дети с органическими поражениями ЦНС, у ребенка судороги, когда он тоже сам не может есть, когда не может сам сидеть, сам ходить, и, в основном, это лежачие дети, которые не могут говорить.

Корр.: Объясните, пожалуйста, что такое паллиативная помощь детям?

Л. Мониава: Паллиативная помощь – это вид помощи, в которой нуждается ребенок, после того как его признали неизлечимо больным. То есть этот ребенок так же, как раньше, должен получать помощь от больницы, от поликлиники, от образования, от социальной защиты и, плюс ко всему этому, ему еще полагается паллиативная помощь – это поддержка больше дисциплинарная. Паллиативная помощь включает в себя и медицинскую помощь, и психологическую, и социальную, и духовную, в России еще и благотворительную тоже. То есть за ребенком закрепляется целый пул специалистов, которые помогают ему, заботятся о его качестве жизни, чтобы то время, которое у ребенка осталось (вообще у всей семьи), прошло бы максимально полноценно и счастливо, чтобы ребенок не мучился от симптомов заболевания, чтобы у родителей какие-то силы были за ним ухаживать… Такая поддержка со всех сторон.

В словах заместителя директора московского детского хосписа «Дом с маяком» Лидии Мониавы описана самая суть паллиативной помощи для неизлечимо больных пациентов.

Повторим еще раз эти ключевые фразы: «ребенок должен получать помощь», «ему полагается поддержка», «за ребенком закрепляется целый пул специалистов», «поддержка со всех сторон».

Именно в таком виде паллиативная помощь существует сегодня во многих зарубежных странах, например, в Англии. Собственно, такой она должна быть и в России. А как происходит на самом деле?

Корр.: Расскажите, как изменилась жизнь вашей семьи в первые годы жизни Саши?

Евгений: Кардинально. (Усмехается). Резко кардинально. Потому что надо напрягать все моральные и физические силы, для того чтобы справиться с тем, с чем ты никогда не сталкивался, чему никто тебя не учит, и даже врачи не могут… (вздыхает) подсказать, как будет и что делать в конкретных ситуациях.

Корр.: А почему врачи не могут подсказать?

Евгений: Опыта нет. На самом деле, дети такие рождаются нечасто, и получается так, что они попадают в специализированные учреждения, где ими не занимаются, и они там очень быстро умирают. Нас из роддома долго не брали в больницу, не переводили, потому что роддом не мог найти, какая больница возьмется. Потому что если голова у ребенка страдает – значит, есть соответственное медицинское учреждение, если сердце – есть медицинское учреждение, а если всё вместе, то уже никто не хочет брать. Потому что всё сложно. Ну вот в последние два года мы не ездим в больницы совсем, мы просто отказались от этого, потому что в больнице нам помочь ничем не могут, а мы уже знаем, что и как, сами. Нам помогает детский хоспис «Дом с маяком», поэтому у нас всё есть. И есть такое спокойствие насчет того, что мы получим ту помощь, которую мы не можем получить в обычных больницах, от детского хосписа.

Корр.: Вы сами к ним обратились?

Евгений: Да, мы случайно вышли на них, они как раз только создавались и были еще частью фонда «Вера». И когда нам сказали в больнице… спустя, там, 4-5 месяцев Сашу стабилизировали и сказали: «Всё, теперь забирайте домой», – мы вообще были в шоке и не знали, как это, как ребенок, который на кислородной поддержке, сам не ест, не ходит в туалет, со множественными нарушениями, как вообще мы будем с ним жить, что нам делать. Нам никто ничего не обещали, сказали: «Ну, живите как-нибудь». И мы начали искать, кто нам может помочь ну просто советом, и вот случайно совершенно вышли на детский хоспис, который нас подхватил.

Корр.: Но это частное учреждение. А помощь государства была?

Евгений: Помощь государства мы смогли добиться спустя четыре года.

Корр. (перебивая): Только?

Евгений: Чтоб нам начали выдавать бесплатные лекарства и физрастор даже элементарный, «Хлоргексидин» – такие дешевые вещи, которые обязаны выдавать – мы вот смогли добиться спустя, там… (усмехается) только четыре года.

Корр.: Но подождите! Ваша дочка – инвалид…

Евгений (перебивая): Так как она нуждается еще и в специфических лекарствах, которые не входят в перечень бесплатных, то пришлось это просто долго очень выбивать, что по медицинским показаниям ей это нужно.

Корр.: Но она нуждается в лекарствах постоянно, я правильно понял?

Евгений: Постоянно, да, конечно.

Корр.: И вы в первые годы сами оплачивали всё это?

Евгений: Детский хоспис как принялся нам помогать, так он и помогал, в том числе и лекарствами, которые мы не могли покупать, потому что расходы очень большие ежемесячные. Это где-то от 40 до 60 тысяч. Те же, например, специальные коляски оборудования стоят 200, 300, 400 тысяч. И у нас не одна единица такого оборудования. Это очень большие суммы.

Корр.: И это всё помогал хоспис?

Евгений: Да, помогал и помогает.

Корр.: А если бы такой помощи не было, что бы вы делали?

Евгений: Наверное… (смеется) работали бы в два раза или в три раза больше, сколько могли бы позволить. Либо обращались за помощью к людям, как делают очень многие родители.

Согласитесь, каждый из нас в своей жизни сталкивался с пропастью между тем, «как надо», и тем, «как есть на самом деле». Вспомните свое возмущение по этому поводу. А теперь постарайтесь понять, как вследствие такого несоответствия мучается неизлечимо больной беззащитный ребенок, и как вместе с ним страдают его родители. Хорошо, что в случае с маленькой Сашенькой все-таки нашлась необходимая помощь. А что делать несчастной семье, если рядом нет вот такого детского хосписа?

Л. Мониава: В России сложность, потому что нет общего в стране понимания, что собой должна представлять паллиативная помощь. Это, в первую очередь, помощь на дому, это возможность умереть дома спокойно, без боли, а не в реанимации, на аппарате ИВЛ. Мне кажется, от непонимания, как должна быть организована эта система, происходит очень много ошибок.

Из рассказов Евгения и Лидии, становится ясно: сегодня в России отсутствует налаженная система оказания медицинской помощи таким пациентам, как маленькая Саша. Но почему?

Ведь прошло уже 7 лет, как в федеральном законе «Об охране здоровья граждан» впервые появилось понятие «паллиативная медицинская помощь». Шесть лет назад приказом Министерства здравоохранения была введена должность «врач по паллиативной медицинской помощи». Уже три года как действует утвержденный Минздравом «Порядок оказания паллиативной помощи детскому населению». А там расписаны и штатные нормативы, и необходимый перечень оборудования, и функции детских паллиативных отделений, выездных служб…

Получается, нормативные акты, регламентирующие порядок оказания помощи паллиативному ребенку, существуют не первый год. Так почему же здесь, как говорит Лидия Мониава, «происходит очень много ошибок»? Мы спросили об этом кандидата медицинских наук, главного врача детского хосписа «Дом с маяком», директора по научно-методической работе Благотворительного фонда «Детский паллиатив» Наталью Савву.

Корр.: Наталья Николаевна, в настоящее время готовят ли в медицинских вузах специалистов по обучению паллиативной медицине?

Н. Савва: К сожалению, нет. Потому что паллиативная помощь – это же комплексная помощь, и по идее надо готовить всех специалистов: и медицинских, и не медицинских.

Корр.: Конечно, да.

Н. Савва: Пока такого не происходит…

Корр.: А как же тогда вот с этим фактом: в 2012 году приказом Министерства здравоохранения была введена должность «врач по паллиативной медицинской помощи». Это правда?

Н. Савва: Да.

Корр.: Кто же тогда будет занимать эту должность, если специалистов в медвузах не обучают?

Н. Савва: В «Порядке оказания паллиативной помощи детям», там прописали следующим образом, что паллиативная помощь может оказываться врачами-педиатрами, неврологами, онкологами, запятая, врачами по паллиативной медицинской помощи, которые прошли повышение квалификации в области паллиативной помощи детям, и на должность врача могут зачисляться специалисты: педиатры, неврологи, онкологи.

Корр.: Ну, понятно, других направлений, короче. Всё ясно.

Н. Савва: Да, да, и проблема в том, что нет специальности до сих пор, и, соответственно, так как нет специальности… у нас получается как: должность ввели в номенклатуре, а профессии такой нет. То есть, есть реаниматолог, есть невролог, есть педиатр… Паллиативного специалиста нет. И поэтому нет обучения.

Корр.: А какой выход из положения?

Н. Савва: В любом случае, так как это новая-новая сфера, то, конечно, брать специалистов – и повышение квалификации, потом обучение на рабочем месте, и параллельно все равно начинать работать в вузах. Пока мы не начнем преподавать, и пока мы не сделаем ординатуру по паллиативной медицинской помощи, ничего хорошего не будет.

Корр.: На сегодня какой-то замкнутый круг, да, получается?

Н. Савва: Вот сейчас идет работа очень активная в направлении самой этой специальности, как бы создание специальности, и уже написан профстандарт, то есть в этом направлении работа ведется.

Корр.: А вот ведется ли Министерством здравоохранения учет детей в России, в Москве, которые нуждаются в паллиативной помощи?

Н. Савва: Нет, не ведется. Есть отдельные регионы, которые сделали регистры. Например, в Татарстане сделали регистр, куда заносят детей, нуждающихся в паллиативной помощи. У них прям такая система. Но это, можно сказать, исключение.

Корр.: А как вы это объясняете? Направление есть, больные дети, к сожалению, есть, а учета детей этих нет.

Н. Савва: Здесь очень большая сложность в понимании врачами, кто такой ребенок, который нуждается в паллиативной помощи. Должен быть консилиум специалистов, который бы это сказал. А получается, специалистов, которые понимают вообще, нуждается ребенок уже или еще не нуждается, их очень мало, их практически нет. И получается, что людей, которые вносили бы данные в этот регистр, тоже нет. Вот в Татарстане детский хоспис взял на себя эту функцию.

Корр.: Но это инициатива на местах?

Н. Савва: Да, сверху инициативы создать такой регистр не было.

  В настоящее время известно лишь приблизительное число неизлечимо больных ребятишек. По оценке Благотворительного фонда «Детский паллиатив», использовавшего международные формулы расчета, в России в паллиативной помощи нуждаются до 180 тысяч детей. Но на самом деле таких маленьких пациентов в стране может быть и больше.

В ходе общения с экспертами стало понятно, что в России система помощи паллиативным детям только формируется, и этот процесс, к сожалению, продвигается очень медленно. А пока суд да дело, маленькие граждане продолжают терпеть. И, не дождавшись помощи, умирают. Очень часто – в муках и страданиях. Ежегодно до девяти с половиной тысяч детей.

Корр.: Наталья Николаевна, а вот с количеством детских хосписов в России, в Москве тоже непонятно? Сколько их?

Н. Савва: Ну, здесь тоже проблема. (Вздыхает). Когда вышел закон в 2011 году «Об охране здоровья», и там прописали «паллиативная помощь», следом пошла госпрограмма развития здравоохранения, и там ввели индикатор «открытие паллиативных коек». Идея была, что мы будем оценивать развитие паллиативной помощи (детской в том числе) по количеству открытых паллиативных коек. Оказалось, что открыли 111 сервисов, ну, как бы, да, получается, по России, и из них там почти 80 процентов были просто койки, которые по одной, по две открыты в отделениях: в реанимации, там, допустим, в неврологии, еще где-то. И, то есть, койка есть, а помощи нет. Да, они положили больного на эту койку, он лежит, занимает ее, но это не значит, что там у них есть команда. Это не значит, что есть время поговорить с мамой, и действительно созданы условия, приближенные к домашним в рамках специализированного отделения. Это невозможно сделать вообще, в принципе. И поэтому вот получилась такая небольшая профанация, что вроде как койки есть, а помощи как не было паллиативной детской, так и нет.

Корр.: А вот вы, как специалист, как профессионал, в чем видите перспективу развития направления «паллиативная помощь детям»?

Н. Савва: Я вижу три основные проблемы. Первая – это безграмотность абсолютная, невежество медицинских и немедицинских работников. Есть как бы базовое понятие паллиативной помощи и есть уже специальные вещи, такие профессиональные углубленные, у нас отсутствует и то, и другое. Это первое. Образовательный момент. Второе – это отсутствие действительно самих служб, в первую очередь – выездных, то есть, можно не открывать койки для детского паллиатива, можно не строить хосписы, но должны быть хорошие выездные службы, которые действительно дадут возможность детям не жить в больницах, потому что дети хотят жить дома, как обычные нормальные дети. Это второе. И третье – это финансирование. Потому что отсутствие финансирования влечет за собой отсутствие организации служб.

Конечно, говорить о том, что всё плохо, будет неправильно. Например, в Москве выделяются субсидии, гранты; мэрия предоставила в аренду землю для строительства детского стационара при хосписе. Также неплохо, со слов Натальи Николаевны, обстоят дела с оказанием помощи паллиативным детям в Санкт-Петербурге, в Казани, в Екатеринбурге, в Новосибирске, в Улан-Удэ…

Но таких регионов, к сожалению, не наберется и десятка, а ведь в состав России входит 85 субъектов Федерации. Невольно возникает вопрос: а что делать неизлечимо больным детям в других областях нашей страны? И что делать с мнением некоторых безответственных чиновников, которые в приватных беседах с работниками благотворительных фондов прямым текстом заявляют, что помогать надо здоровым людям, а поддерживать паллиатив – это то же самое, что таскать деньги на кладбище?

Да и общество наше, будем откровенны, беду этих семей воспринимает неоднозначно. Евгению Глаголеву такое несправедливое отношение хорошо знакомо.

Евгений: В прошлом году с экранов телевизоров сказали, что большинство детей больных рождается у алкоголиков и наркоманов.

Корр.: Извините, кто это сказал?

Евгений: Это сказал наш депутат, его поддержали там еще дальше, и потом оказалось, что у нас треть общества поддерживает это мнение. В общем, большинство людей, на самом деле, считает так. Это было и открытием, но, с другой стороны, меня это не удивило, потому что ты же сталкиваешься с этим. Есть случаи и не редкие, и в Москве в том числе, когда ты приходишь на площадку к другим детям, у тебя ребенок больной, а другие родители забирают своих детей и уходят с площадки.

Корр.: Так это что получается: общество очерствело?

Евгений: Нет. Общество неопытное, и поэтому в обществе нет насмотренности. У общества нет привычки взаимодействия, коммуникации. То есть, это не вина общества, это беда, с которой надо работать.

Корр.: Евгений, я сейчас задам вам один очень непростой вопрос. Скажите, у вас за это время, за эти пять с половиной лет, не возникало мыслей, что вот эти преодоления трудностей, мучения, заботы, вот этот ваш родительский подвиг – это, на самом деле, напрасный труд и тщетные надежды?

Евгений: Нет, конечно, нет такого ощущения, что это напрасно. Наоборот, я просто за это время увидел, что кроме того, что наша жизнь поменялась и, на мой взгляд, в очень сильно лучшую сторону, и жизнь, например, брата Сашиного тоже поменялась, и бабушки Сашиной, и друзей наших, которые не ушли, остались с нами. И они сами приходят, говорят, что Саша поменяла их жизнь, потому что они стали по-другому относиться и к тяжелым заболеваниям, и к благотворительности, к проблемам в обществе. И, на мой взгляд, если я задаюсь таким вопросом: «Почему такие дети рождаются?» – У меня есть ответ мой внутренний: «Потому что они меняют мир к лучшему». И, собственно говоря, никакого такого сожаления о том, что все напрасно – ничего не напрасно и все очень здорово, что Саша есть и, в общем-то, мы радуемся каждому дню вместе.

Продолжение следует…        

Маленькая Саша и ее родители мужественно ведут неравный бой с болезнью. Конечно, хочется надеяться, что неизлечимо больным детям в нашей стране наконец-то будет уделяться должное внимание, чтобы их жизнь, пусть и недолгая, стала счастливее. И не только тех малышей и подростков, у которых есть родители. Ведь страдают от неизлечимых заболеваний и сироты. О том, как обстоят дела с оказанием паллиативной помощи детям в казенных учреждениях, мы обязательно расскажем в следующих выпусках.

А пока мы продолжим знакомить вас с ребятами, у которых, к счастью, нет таких тяжелых заболеваний, вот только и родителей почему-то всё еще нет.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

В тихом и уютном кабинете психолога одного из московских детских домов состоялась наша встреча с 14-летней Настей. У нее короткие русые волосы, внимательные карие глаза и слегка ироничная улыбка. В учреждение эта хрупкая, насторожённая девочка попала меньше года назад.

Корр.: Что ты в свободное время очень любишь делать?

Настя: Рисовать людей. Со спины.

Корр.: Расскажи немножко поподробнее, ты акварелью рисуешь или гуашью?

Настя: Акварелью и гуашью.

Корр.: А что тебе больше нравится – акварель или гуашь?

Настя: Акварель.

Корр.: А почему?

Настя: Просто так удобнее. Вообще я, по сути, не одна рисовала, я рисовала со своей подругой, но потом меня перевели, и я перестала рисовать. Обычно она мне давала идеи, что мне нарисовать.

Корр.: То есть тебе нужна какая-то идея?..

Настя: Да, мне нужна какая-то идея, мне нужно было вдохновение.

Корр.: Из чего ты обычно черпаешь вдохновение?

Настя: С картинок всяких, допустим, в пабликах.

Корр.: В интернете.

Настя: Да.

Корр.: А кроме рисования… но ты говоришь, что сейчас ты не рисуешь.

Настя (одновременно): Музыку слушаю. Гуляю с друзьями.

Корр.: А какую музыку любишь?

Настя: Я меломан, мне вся музыка нравится.

Корр.: Может быть, любишь читать или фильмы смотреть?

Настя: Фильмы я редко смотрю, скорее мультфильмы всякие.

Корр.: Сейчас в каких-нибудь кружках занимаешься, в студиях?

Настя: На кружки хожу, обычно почти на все. Любая поделка, которую я делаю, я отдаю ее своей бабушке. А она ее сохраняет у себя. Я это делаю, чтобы от меня осталось что-то на память, по крайней мере.

За пределами казенных стен кроме бабушки и младшего братишки у Насти никого нет. После смерти матери мальчик остался в семье кровного отца, отчима девочки. Тем не менее, Настя продолжает беспокоиться о братике и говорит, что ее заветная мечта такая: чтобы у него всё было хорошо. Ведь она привыкла присматривать за ним, заменив мальчику и маму, и папу. Наверное, поэтому Настя показалась нам не по годам серьезной и волевой девчонкой. Но за внешностью ершистого подростка-ежонка прячется скромная и тонкая натура.

Корр.: Расскажи чуть-чуть, какой у тебя характер?

Настя: Ну, не знаю… я была в лагере, и про меня говорили хорошее. Там у нас была штука такая: мы вешали на память веревочки и при этом говорили что-то хорошее. Многие люди подходили, говорили: «Ты такая позитивная, милая, хорошая». Я плакала, но при этом была рада. Я общаюсь много с людьми. Для меня сейчас нетрудно найти друзей. Раньше было трудно.

Корр.: Ты говоришь, что общаешься со многими ребятами. А что тебе в них нравится? Что ты ценишь в людях?

Настя: Справедливие.

Корр.: Справедливость…

Настя: Да.

Корр.: А чего вообще бы не потерпела никогда?

Настя: Если бы, допустим, человек что-то рассказал про меня… Если б я что-то натворила, собиралась признаться, и он просто выкрикивает: «Да Настя это сделала!» Неприятно совсем. Допустим, друг никогда не предаст своего друга, а обычно даже заступится.

Корр.: Про себя можешь сказать, что ты решительная? Или ты долго думаешь, сомневаешься?

Настя: Долго. Если я, допустим, что-то натворила… рассказать или не рассказать… я бы рассказала, потому что это было бы честно.

Корр.: То есть, ты совестливая.

Настя: Вроде бы она у меня есть.

Обычно в детских домах мы фотографируем ребят, с которыми удалось пообщаться. Настя попросила дать ей время, чтобы подготовиться к съемке. И пока девочка ходила прихорашиваться, мы поговорили о ней с психологом учреждения Еленой Аленовой.

Е. Аленова: Она очень искренняя. Она домашний ребенок, потому что жила в семье. Она открытая, доброжелательная. Она честна. Она самостоятельная, очень заботливая, внимательная. Подаст стакан воды, если нужно будет… В лагере она свою котлету отдавала на хоздворе собачкам и кошечкам. Светлый, позитивный ребенок. Она умеет готовить. Ее жизнь научила. Дома было холодно и неуютно. Мама была холодная, я так понимаю. И папы не было. И отчим был холодный, достаточно жестокий и жесткий. Взрослые на нее возложили свою ответственность, и она занималась не тем, чем должен заниматься ребенок в 10-11 лет. И когда не стало мамы, конечно, для нее это была очень большая травма.

Корр.: Как вы считаете, какие ей родители нужны?

Е. Аленова: Точно абсолютно нужна гостевая семья, гостевой режим. Потому что у нее очень еще свежи воспоминания, и сразу переключить свое внимание и отдать всё приемной семье, конечно, не получится. Должна быть достаточно молодая и мобильная семья, интересующаяся живописью, которая ходит в кино, на какие-то концерты, потому что, в отличие от многих, у нее круг интересов очень широкий. Она и музыку любит, и почитает, и телевизор посмотрит, и порисует. Она поет замечательно у нас. И в кулинарных мастер-классах участвует.

К сожалению, Настей и ее братом родные почти не занимались, и многие проблемы девочке приходилось решать самой. Времени и стимула учиться не было, поэтому она сейчас обучается в коррекционной школе, в восьмом классе. И всё-таки сотрудники детского дома ставят под сомнение такой учебный маршрут.

Е. Аленова: По основным тестам познавательной деятельности она скорее норма. То есть у нее образное мышление, ассоциативное мышление у нее очень-очень хорошо идет. Она логические связи устанавливает. Она точно знает, что если вот она что-то сделает, то последствия будут такие. Здесь можно говорить о соцпедзапущенности. Мне кажется, что здесь нельзя говорить о строгом восьмом виде. С ней нужно просто работать.

Корр.: Как вы думаете, у нее есть потенциал для того, чтобы не уходить в колледж, а всё-таки пойти «вышку» получать?

Е. Аленова: Я думаю, что у нее есть такой потенциал.

Корр.: Если заинтересуют?

Е. Аленова: Если заинтересуют. Потому что если что-то она захочет, она обязательно этого добьется.

Уже сейчас Настя занимается с репетиторами, чтобы получить заключение психолого-медико-педагогической комиссии и перейти в общеобразовательную школу. Через пару лет ей нужно будет сделать важный выбор: пойти осваивать профессию или остаться в старших классах.

Корр.: Кем бы ты хотела в будущем стать?

Настя: Ну наверное, повар-кондитер?..

Корр.: Любишь сладкое? Или любишь готовить?

Настя: Просто… так будет полезно. И семье приготовишь, и себе приготовишь. Поешь, пока будешь готовить. Или я бы хотела быть дегустатором! Это тоже классно было б. Поездить во всякие страны… но это очень, очень трудно им стать. (С улыбкой). И я это понимаю!..

Корр.: Тогда такой вопрос, без игрушек: ты хотела бы в семью попасть? Какой вот она должна быть?

Настя: Я всегда хотела таких родителей, которые бы обо мне заботились. У которых было бы животное, то есть они не запрещали бы животное, допустим. Следить за животным – я бы всё делала сама.

Корр.: То есть ты хотела бы завести кошку или собаку?

Настя: Скорее всего, кошку.

Корр.: Кошку? А чем тебе кошки больше нравятся?

Настя: Не знаю, они милые пушистые создания. Я люблю даже злых кошек.

Корр.: А с мамой какие взаимоотношения… хотела бы, чтобы были?

Настя: Ну чтобы она могла меня понять. Больше я хотела бы, чтобы я была маленькой. Всегда хотела бы этого. Чтобы я была маленькой, и за мной следили. (Смеется).

Насте очень нужны отзывчивые, мудрые и любящие родители. Ведь только им под силу помочь девочке вернуть детство, которого у нее никогда не было.