Постоянные слушатели нашей программы знают, что мы много внимания уделяем теме сиротства: рассказываем и о самих ребятишках, оставшихся без родителей, и о детских домах, и о людях, которые принимают обездоленных мальчишек и девчонок в свои семьи. Наверное, многие думают, что это наша единственная тема. Но это совсем не так! Просто на протяжении долгих лет детей в казенных домах было огромное количество, а потенциальных приемных родителей – совсем немного. «Сиротская» тема была одной из самых острых, но в то же время, пожалуй, одной из самых не востребованных и в обществе, и в средствах массовой информации. Однако в последние годы ситуация с сиротами в России кардинально изменилась: почти вчетверо сократилось число анкет в Федеральном банке данных о детях, оставшихся без попечения родителей, а количество людей, готовых стать опекунами и усыновителями, наоборот – выросло. И случилось это, безусловно, не без участия моих коллег. Конечно, мы не перестанем рассказывать о ребятах, которым нужны мамы и папы, не перестанем помогать им. Но, наверное, пришла пора вспомнить, что есть и другие дети, которые почему-то не очень счастливы, и о которых тоже не очень-то часто сегодня вспоминают…

ОСТРАЯ  ТЕМА

Все дети болеют, но, к несчастью, не все из них выздоравливают. Неизлечимо больных ребятишек в России часто называют «невидимыми детьми». Невидимы для многих их боль и страдания, печально их будущее.    

Чтобы привлечь внимание общества к потребностям и проблемам неизлечимо больных людей, ежегодно во вторую субботу октября отмечается Всемирный день хосписной и паллиативной помощи. Что же это такое – паллиативная помощь? Это комплексная поддержка пациентов и их близких. Цель – нет, к сожалению, не вылечить, а улучшить последние дни жизни и облегчить физические и моральные страдания пациента.

Неизлечимая болезнь – это всегда страшно, но когда мучается ребенок – просто невыносимо. Как обстоят дела с оказанием паллиативной помощи детям в нашей стране? Рассказывает директор благотворительного фонда «Дом с маяком» Лидия Мониава.

Л. Мониава: В России сейчас паллиативные отделения открываются при учреждениях здравоохранения, и там оказывается только медицинская поддержка. Те же кафельные стены, те же врачи и медсестры в белых халатах, и никакой живой жизни, ради которой делается паллиативная помощь. И мне кажется, что это больше похоже на какую-то профанацию, потому что реально паллиативная помощь там, в основном, не оказывается. Паллиативная помощь – это именно комплекс услуг: не только медицинская помощь, но и социальная, и психологическая. Я думаю, что нет общего в стране понимания, что собой должна представлять паллиативная помощь. Мне кажется, от непонимания, как должна быть организована эта система, происходит очень много ошибок.

К сожалению, в разговоре с Лидией нам не удалось выяснить точное количество неизлечимо больных детей в стране.

Л. Мониава: В России не только нет регистра нуждающихся в паллиативной помощи, но нет регистра детей с онкологией, детей по разным диагнозам (например, со спинальной мышечной атрофией нет официального регистра). И никто учета таких пациентов не ведет. И вести регистры нуждающихся в паллиативной помощи еще сложнее, потому что это дети с самыми разными диагнозами. Если даже онкологического регистра нет, то про паллиативную пока еще рано мечтать.

Как такое возможно, чтобы не велись эти списки, необходимые для понимания масштабов проблемы? Почему самые слабые и незащищенные – дети – снова оказываются фактически брошенными? Что это – банальное безразличие, желание отгородиться от тяжелой проблемы: мол, «меньше знаешь – крепче спишь», пресловутое «денег нет»? Журналисты социального проекта «Детский вопрос» очень глубоко и серьезно погрузились в острую тему, и уже в ближайших выпусках радиожурнала мы обязательно ее продолжим.

Детский хоспис «Дом с маяком» существует преимущественно на благотворительные пожертвования. Как помочь хоспису можно узнать  здесь >>

***

В жизни каждого человека бывают моменты, когда от того, какое он примет решение, может поменяться вся его дальнейшая жизнь. И не только его. Кто-то в этом случае действует быстро и решительно, преодолевая любые преграды. А для кого-то решение важного вопроса может растянуться на долгие годы. И, вполне возможно, в итоге перейдет в разряд так и не реализованных желаний…

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

МЕЖ СОМНЕНИЙ И НАДЕЖД

Если зайти на страничку «Детского вопроса» в социальных сетях, то можно увидеть, как на стене нашей группы время от времени появляются комментарии ее участников. Например, вот такие: «Ребят, мы с вами всем сердцем! Если нужна будет помощь, я всегда рядом, и можете мне писать и звонить в любое время». Или: «Спасибо «Радио России», сотрудникам программы «Детский вопрос» за всех детей, которым помогли найти новую, любящую семью». 

Согласитесь, приятно получать от незнакомых людей такие откровенные признания. Знакомясь с ними, мы обратили внимание на интересную деталь. Есть среди авторов этих посланий те, кто не ограничивается одним-двумя сообщениями, а пишет постоянно, на протяжении нескольких месяцев, комментируя фотографии и события, и тем самым как бы признаваясь, что тема детей-сирот очень близка для них. Мы решили поинтересоваться у одного из таких авторов, Натальи из Москвы, чем именно.

Корр.: Наташ, вы входите во многие группы соцсетей, «Радио России», «Детского вопроса», связанной с темой усыновления, опекунства, приемного родительства. Почему вас интересует эта тема?

Наталья (после вздоха): Я объясняю это человеческой потребностью быть нужной, помогать кому-то… я не знаю, как это объяснить. Ну, наверное, каждый человек чувствует немножко боль другого, да? Вот я чувствую боль этих ребят.

Корр.: А это больше человеческая потребность или материнская?

Наталья: Сложно сказать.

Корр.: Вы задумывались о том, чтобы стать приемной мамой?

Наталья: Да, конечно, задумывалась.

Корр.: А когда в первый раз к вам такие мысли пришли?

Наталья: Ну не знаю… Наверное, еще в детстве.

Оказалось, давным-давно у мамы Натальи была мечта построить дом, в котором могли бы жить и одинокие старики, и дети-сироты, где старики чувствовали бы себя нужными, а дети росли бы в большой дружной семье.

Она делилась с дочкой своими мыслями, и девочка поддержала маму. К сожалению, финансовый вопрос не позволил женщине осуществить желание, хотя маленький приемный сын из детского дома в их семье все же появился.

Корр.: Cкажите, пожалуйста, Наташа, у вас с Дмитрием, вашим приемным братом, как сложились отношения? Вы, когда он пришел к вам, – молодая симпатичная девушка, которая, как и любая девушка, мечтает о личной жизни. А тут появляется кто-то, кто мешает. Вас это не раздражало?

Наталья: Я вам скажу смешную вещь, я вместе с ним ходила на свидания.

Корр. (оживленно): Что, серьезно?

Наталья: Молодой человек говорит, пойдем погуляем, я говорю, только с Димкой могу. Он говорит, хорошо. И вот мы все вместе втроем гуляли, болтали. Димка вместе с нами бегал, прыгал, сидел на шее то у одного, то у второго. Мне казалось, что нам втроем даже веселее в итоге. Потому что спокойнее все общались. Общаться мне это вообще никак не мешало. Мне лично помогало. Он ездил со мной в институт, учебники отвезти, там, еще что-то, он очень общительный, мне было с ним интересно.

Корр.: Сейчас как вы с ним общаетесь?

Наталья: Сейчас общаемся достаточно плотно, по-теплому. То есть, ну нормальные такие братско-сестринские отношения.

Слушая Наталью, мы вдруг поймали себя на мысли, что постепенно проясняются мотивы ее заинтересованности темой усыновления и опекунства. В последние годы Наталья вместе со своими друзьями-волонтерами помогает выпускникам детских домов и интернатов начать самостоятельную жизнь: объясняет, консультирует, направляет их. А если учесть, что наша героиня к тому же долгие годы работала врачом-педиатром в отделении для отказных детей, многое становится понятным.

Корр.: Вот вы сейчас работаете в детской больнице педиатром. А почему именно дети?

Наталья: Потому что дети – была особая изначально категория, потому что у них еще все впереди, и им как-то больше хочется помочь, ну, они более беззащитные, что ли, чем взрослые люди. Не знаю, я в детей верю больше гораздо, чем во взрослых. Потому что в них еще можно много-много чего вложить, много-много чего дать, заботы, там, и так далее. Не знаю, как-то вот мне дети почему-то были ближе изначально.

Корр.: Вы долгие годы работали с брошенными детьми. Какие-то случаи в работе с ними вас потрясли как врача, как человека?

Наталья: Какой-то прям одной истории выделить не могу, потому что их было настолько много!.. И, конечно, судьбы разные. И иногда вот читаешь историю этого ребенка, историю развития – и плакать хочется.

Корр.: А их дальнейшая судьба? Вот они у вас… А потом что? После года?

Наталья: Они у нас по мере того, как стабилизировалось их состояние… то есть наша задача была полностью стабилизировать ребенка, полностью обследовать, для каждого ребенка это свой срок… И через два месяца мы их переводили в дома ребенка.

В голосе Натальи по ходу разговора иногда слышались нотки грусти и сострадания, особенно когда затрагивалась тема сиротства. Чувствовалось, что проблемы ребят из детских домов волнуют ее не меньше своих собственных.

Корр.: Скажите, пожалуйста, вы когда осознанно вдруг подумали: «А не стать ли мне приемной мамой»? В каком возрасте?

Наталья: Наверное, лет 25, 26.

Корр.: То есть уже более 15 лет вас эта тема волнует. Правильно?

Наталья: Да, я задумываюсь над этим серьезно. Да.

Корр.: Но останавливают вас какие-то страхи ваши…

Наталья: Вы правы.

Корр.: Давайте об этом поговорим, о ваших страхах. А что вас останавливает в стремлении стать приемной мамой?

Наталья: Останавливают, в основном, две вещи. Первая вещь – это то, что я одна. По большому счету, некому так вот помочь… ну если, там, ребенок заболеет, и так далее… Больше меня останавливает квартирный вопрос. Потому что мне в этом плане нечего дать этим детям.

Корр.: А как ваш сын относится к вашему желанию? Он знает об этом? Что когда-то вдруг вы станете приемной мамой…

Наталья: Конечно, знает. Этот вопрос без него я никак не могу решить.

Корр.: Нет, вы с ним делились своими мыслями, взглядами?

Наталья: Естественно, да. Он реагирует положительно, потому что он тоже понимает, что столько вот этих детей… просто наша жизнь – она вся вот почему-то как-то связана так или иначе с этими ребятами. Он знает про мою работу, про моих отказных детей… Я же не могу это всё в себе держать: естественно, что-то, какие-то моменты мы обсуждаем, какие-то истории, которые я не могу не обсудить. И он с этим вырос уже изначально. Поэтому он меня понимает, он в этом плане поддерживает. Так же, как и я в его возрасте.

Если кто-то посчитает, что Наталья преувеличивает свои страхи и оправдывает бытовыми и личными проблемами свою нерешительность, мы с таким мнением согласиться не сможем. На нас она произвела впечатление человека, искренне переживающего за судьбы брошенных детей, тем более она уже помогает им по мере своих возможностей.

 И в то же время Наталья обозначила проблему, с которой сталкиваются многие из потенциальных приемных родителей. Сколько за последнее время мы слышали откровений от состоявшихся усыновителей и опекунов, как порой нелегко им было преодолеть свои страхи, психологические барьеры, перед тем как решиться взять ребенка из детского дома. А кто-то ведь так и не смог преодолеть их.

Так что же можно посоветовать тем потенциальным мамам и папам, кто и не отказывается от своего искреннего желания стать приемным родителем для осиротевшего малыша или подростка, и в то же время пока не решается, в силу разных проблем, в корне поменять свою жизнь?

С этим вопросом мы обратились к Анне, самостоятельной приемной маме двух замечательных сыновей. Анна – ровесница Натальи, она по профессии тоже врач, детский невролог, и хорошо понимает все страхи и опасения коллеги.

Анна: Однозначно надо четко все просчитывать. Я тоже мама-одиночка, я обязательно всё просчитывала, перед этим я должна была понять, действительно я вытяну или не вытяну. Тех выплат, которые у меня есть, естественно, не хватает. Я знала это, но у меня есть возможность зарабатывать. Я хорошо зарабатываю. С другой стороны, страхи – они всегда будут. Но тут себя надо оценивать, есть ли какие помощники безвозмездные или есть возможность всё-таки зарабатывать на помощников возмездных, при условии помощи государства, поскольку я одна прям совсем одинешенька… ни мамы, ни папы, никого нет…

Корр.: Так что получается, таким женщинам лучше отказываться от своей мечты?

Анна: А есть еще и другая ситуация. Вот прыгать в воду: ну как бы собрать волю в кулак, тут еще должен быть сильный человек. Опять же, у меня есть знакомые, такие же одинокие и даже не настолько хорошо зарабатывающие. Вот берешь волю в кулак, не пасуешь перед трудностями. И переть до конца! Все-таки в нашей среде есть много помощников в виде благотворительных фондов, волонтеров, юристов, психологов, и в том числе бесплатных – значит, искать их, ходить, просить, пользоваться их услугами… Надо решиться тогда, броситься… ну всё равно трезво мысля, вот и всё… случаются непредвиденные трудности… но ничего, выплываем…

Корр.: То есть я правильно понимаю: все здесь будет зависеть от человека, от его характера, от силы воли?

Анна: Да. Безусловно. Есть проблема – мы ее решаем, не пасуем, назад не отходим, ребенка не сдаем… Ищем помощников, ищем советчиков, там, клуб приемных семей тоже существует, все с опытом, все готовы словами поддержать, кто-то даже и реально поддержать, тем более в Москве благотворительных фондов, где психологически помогают, где мам поддерживают, – их полно.

Корр.: То есть, Анна, вы призываете таких женщин трижды подумать, прежде чем решиться на такой ответственный шаг?

Анна: Может быть, подумать не про то, делать или не делать, а как, то есть вот прям хорошо рассуждать: а вот если так? а вот так? А вот сколько мне, там, понадобится?.. Я говорю, есть государственная поддержка, да, я иду туда, я там оформляю такие-то выплаты… посчитать: «Я оформляю приемную семью, она мне будет помогать, есть такие благотворительные фонды, да, если что, я к ним обращусь». То есть вот про все это разузнать, просчитать, понимать всё-таки, к кому можно будет обратиться за помощью, потому что это однозначно будет… и, наверное, всё-таки однозначно понять, кого брать, вот здесь надо трезво мыслить: кто родители, есть родители-нет родителей, россияне-не россияне, отказные-не отказные, с наследством-без наследства… в общем, наверное, так… И все равно решаться. Решаться – и вперед!

Корр.: Решаться и вперед?

Анна: Да! (Смеется). Ну, нас немало… нас, одиноких мам… и с двумя… я еще чего, есть и по три, и по четыре, и по пять… но ничего же, всё в порядке. Трудно, но справляемся.

«А счастье, по-моему, просто бывает разного роста: от кочки и до Казбека – в зависимости от человека». После разговора с Анной вспомнились именно эти философские строчки из стихотворения Эдуарда Асадова. Анна действительно счастливый человек, и её счастье, как и счастье многих других приемных родителей, несмотря на все сложности, возникающие у них на пути, – большое и настоящее.

Конечно, готовые рецепты для решения непростых житейских ситуаций вряд ли можно найти. И мы не знаем, сумеет ли Наталья, как и другие женщины, стоящие перед выбором, взять или не взять в свою семью приемного ребенка, преодолеть сомнения и тревоги.

Мы знаем точно только одно. Что в казенных стенах детских домов тысячи мальчишек и девчонок мечтают о чуде, веря, что когда-нибудь обязательно в их жизни из-за туч выглянет солнышко, а добрая и красивая женщина подойдет, ласково обнимет и тихо скажет:

Наталья: У тебя есть семья. Я тебя очень люблю.

Продолжение следует…

Мы решили предложить Наталье помощь и поддержку на этом нелегком пути надежд и сомнений. Договорились и о том, что наши слушатели смогут услышать продолжение ее истории в нашем радиожурнале. Мы уже не раз беседовали с нашей героиней по телефону, встречались в редакции. Кстати, в разговорах снова и снова возникала одна и та же тема – наверное, один из главных страхов Натальи…

Наталья: Есть определенные вещи, которые меня волнуют, которые меня пугают… в основном это касалось жилья, потому что мне, собственно говоря, нечего будет предложить этому ребенку, и вот эти все юридические вопросы, касаемые именно жилья, для меня достаточно актуальны.

Корр.: В каком смысле нечего предложить? У вас же сейчас есть жилье какое-то?

Наталья: Не, ну сейчас есть. Имеется в виду, что когда вырастет, уже захочет жить самостоятельно…

Корр.: А вы собираетесь именно усыновлять? Может быть, под опеку взять?

Наталья: Нет, этот вопрос я уже изначально решила для себя, что это будет опека, что ребенок будет под своей фамилией, под своим именем, что ничего менять не надо, чтоб всё было открыто, и чтобы у него были свои определенные дополнительные возможности потом, когда он подрастет. По современной жизни мне кажется, что это очень актуально.

Корр.: Многим детям, оставшимся без попечения родителей, детям-сиротам полагается жилье от государства, они имеют право на это.

Наталья: Ну, вот у меня, например, мой брат, он был под опекой…

Корр.: То есть он был под опекой, не усыновлен? Брат ваш…

Наталья: Да. Он был под опекой. Когда ему исполнилось 18, и пошли тогда с мамой в органы опеки, их отослали искать маму. То есть ему сказали: «Ищи свою маму, и она тебя должна обеспечить жильем».

Корр.: То есть его кровную маму?

Наталья: Да, его кровную маму. Она его оставила в роддоме… И ничего они так и не смогли добиться. «Ищите маму, она вас должна обеспечить».

Мы порекомендовали Наталье (точнее – ее брату) обратиться за помощью в Благотворительный центр «Соучастие в судьбе», который специализируется на правовой помощи выпускникам детских домов и приемных семей. Чаще всего они занимаются именно жилищными проблемами бывших сирот. А поскольку «квартирный вопрос» волнует многих опекунов, наш корреспондент подробно обсудил его с руководителем этой организации – Алексеем Голованем.

ДЕТСКИЙ АДВОКАТ

Корр.: Алексей Иванович, в каких случаях дети-сироты и дети, оставшиеся без попечения родителей, имеют право на предоставление им жилья от государства?

А. Головань: Все очень просто: дети-сироты имеют право на получение жилья в том случае, если у него нет никакого жилья либо на праве собственности, либо на условиях социального найма – вообще никакого жилья нет. В эту же категорию попадают те дети, которые, например, жили в общежитиях, жили в ведомственном каком-то жилье или жили в жилых помещениях, находящихся у кого-то в собственности. Квартира, например, где жил ребенок, находится в собственности дяди, тети, бабушки, родителей, лишенных родительских прав (неважно кого), но всё равно в отношении этого жилого помещения ребенок не является ни нанимателем, ни собственником, и он без всяких ограничений подлежит обеспечению жильем. Если ребенок жил в ведомственном фонде, если ребенок жил в каком-то жилом помещении, находящемся в собственности предприятия (там, колхоза, завода, министерства обороны – неважно), ребенок тоже считается необеспеченным жильем.

Либо если какое-то жилье есть на праве собственности либо на условиях социального найма, но имеются обстоятельства невозможности проживания в этом жилом помещении этих детей. Эти обстоятельства – они не являются оценочными (вот знаете, так – на глазок), они четко указаны в законе. Причем и в федеральном законе есть обстоятельства указанные, и есть в федеральном законе отсылка к тому, что регионами могут приниматься свои обстоятельства невозможности проживания.

Корр.: То есть дополнительные?..

А. Головань: Да! Ну, например, в федеральном законе написано, что таким обстоятельством является проживание в жилом помещении (неважно, либо которое в собственности находится, либо которое является муниципальным) родителей, лишенных родительских прав. Правда, при этом должно быть решение суда об отказе в принудительном обмене жилого помещения. В Москве вот этого условия об отказе принудительного обмена помещения нет. То есть достаточно того, что в жилом помещении проживают родители, лишенные родительских прав, – это безусловное основание для предоставления жилого помещения.

Если в жилом помещении – тоже федеральное основание, обстоятельство установленное – проживают лица, страдающие тяжелыми хроническими заболеваниями по перечню, который утвержден постановлением Правительства Российской Федерации, при которых проживание в одном жилом помещении невозможно.

Корр.: А какие это заболевания?

А. Головань: Это такие совсем тяжелые заболевания – типа свищи там всякие и так далее, когда ну вот в одном помещении нельзя жить. Ну наиболее распространенные – это туберкулез и психические заболевания.

Третье обстоятельство – это если жилое помещение непригодно для проживания. Если оно признано непригодным для проживания или не отвечает установленным санитарным и техническим нормам и требованиям. Ну вот у нас было дело в суде: в жилом помещении, в комнате в коммунальной квартире проживали два брата с матерью. Мама умерла, их взяла под опеку тетя, увезла в другой регион. Когда тетя брала под опеку, я с ней разговаривал, она была твердо убеждена, что закончив опеку, дети смогут вернуться и получить жилье в Москве. Если бы я, говорит, знала, что Москва не будет им давать жилье (то есть считается, что раз они уехали в другой регион, пусть тот регион обеспечивает), я, говорит, никогда их не взяла бы. То есть понимаете, здесь стоит либо в Москве, но в учреждении, либо под опекой в другом субъекте, но тогда пусть вот субъект с точки зрения Москвы, обеспечивает их жильем. Вот. Что мы имеем в этой квартире коммунальной: две другие комнаты занимает, по всей видимости, нездоровая психически женщина, которая довела квартиру до непригодного состояния – свои комнаты и места общего пользования. Кроме того, что она завалена как помойка, в квартире отключены электричество, газ, водоснабжение.

Корр.: И канализация.

А. Головань: Ну, соответственно, канализация, да. Причем понятно, что это речь идет о многоквартирном доме в Москве, это не где-то там, в деревне, где можно, извиняюсь, в кустики пойти или из колодца воды набрать, из реки.

Корр. (одновременно): Ужас!

А. Головань: Вот. И ребята, когда приезжали в Москву, они говорят, что мы даже когда приезжали и заходили в квартиру, мы всегда предварительно раздевались у соседей, потому что боялись, что здесь у нас сразу наползут, там, в одежду… всякая живность, которая здесь в квартире – тьма. Но с точки зрения Москвы…

Корр. (подхватывает): Все нормально!

А. Головань: Да, никаких проблем, «они должны были заботиться о содержании вот этого жилого помещения». То есть о том, что собственник жилья – Департамент городского имущества – спокойно наблюдает, что квартира находится в таком состоянии – это нормально. Но вот сироты должны были соблюдать.

Корр.: А это было на условиях найма социального?

А. Головань: Да, социальный найм.

Корр.: А, то есть это даже не собственность?

А. Головань: Нет, это не собственность. И мы сначала добились старшему брату, а Москва ему ставила в вину, что вот он, достигнув 18-ти лет сюда не вернулся, в Москву. Я на суде спрашиваю: «А как вы вообще себе это представляете? Ну давайте не теоретически, а вот так – практически, вот они приехали в квартиру, как им там жить? В квартире ничего не работает, и в квартире даже в зимнее время года полно мух. То есть ну… просто вот квартира нежилая. Вы готовы были бы сами вот в такой квартире? Вот как вы себе представляете, как это можно жить? Вот я бы, например, не смог, а вы смогли бы? У вас что, вы тоже в таких условиях живете? Для вас это нормально?» Ну вот, соответственно, одно из условий – это если жилое помещение непригодно для проживания.

И еще одно условие – это если на каждого проживающего в жилом помещении приходится менее учетной нормы площади.

Корр.: А какая это норма?

А. Головань: Для изолированных квартир – 10 метров, для коммуналок – 15 метров. Но это федеральные нормы. В Москве по-другому эта норма звучит, в Москве написано, что если на каждого проживающего приходится менее нормы предоставления, а это означает 18 метров. То есть, условно говоря, если в жилом помещении, там, в двухкомнатной квартире зарегистрировано три человека, то она должна быть не меньше 54 метров. Если там, например, живет тетя сироты с сыном или с дочерью или с мужем, и еще зарегистрирован сам сирота, то ему должны предоставить жилье.

Но это вот те нормы, которые федеральным законодательством предусмотрены. Московским законодательством предусмотрены еще дополнительные нормы. Например, если в жилом помещении проживают лица, страдающие алкоголизмом, и стоят на учете в наркологическом диспансере. Если сам ребенок страдает каким-то тяжелым хроническим заболеванием вот из того перечня, должны предоставить. Ну еще есть ряд моментов, когда появляются обстоятельства невозможности проживания. В этом случае, причем не имеет значения, что, например, у ребенка есть какая-то доля на жилое помещение. Все равно ему должны предоставить жилое помещение. То есть вот это вот такие льготы для детей установлены.

Корр.: Спасибо, Алексей Иванович!

Тема защиты прав сирот (и не только на жилье) всегда актуальна. И мы не раз еще будем к ней возвращаться. Замечательно, что есть такие люди как Алексей Головань и его коллеги из «Соучастия в судьбе», – те, кто всегда готов и проконсультировать, и принять участие в судебном процессе. Но, конечно, никто не сможет поддержать и помочь так, как самые близкие люди – семья. А она по-прежнему есть не у всех ребят. И поэтому снова выходит в эфир наша главная рубрика:

«ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?»

Наш корреспондент недавно побывала в одном из детских домов Москвы. Среди ребят, с которыми она познакомилась, был кареглазый паренек с лихо зачесанной набок темной челкой. На фоне сверстников он выделялся  открытостью, обаянием, умением спокойно и на равных общаться. Сережа рассказал, что учится в девятом классе, и больше всего ему нравятся занятия по алгебре и русскому языку.

Корр.: Чем в свободное время занимаешься обычно?

Сережа: Если дождик на улице, то я сижу в телефоне, если нет дождя, то играю в футбол.

Корр.: Хотел бы футболом дальше заниматься или так?

Сережа: Нет, просто. Я просто пять лет дзюдо, два года карате занимался, КМС-ник по дзюдо.

Корр.: Ого, а будешь продолжать потом?

Сережа: Не знаю, но хочется.

Корр.: Еще, может быть, любишь фильмы смотреть либо читать?

Сережа: Фильмы.

Корр.: Какие любишь?

Сережа: Хорроры.

Корр.: А какой самый любимый фильм?

Сережа: «Оно». (Улыбается).

Корр.: Помимо спорта есть еще какие-то увлечения?

Сережа: Я раньше занимался в художке, на вокал ходил, на танцы. На гитаре играл.

Корр.: Чему хотел бы еще научиться, но пока нет возможности?

Сережа: Играть на скрипке.

Корр.: Кем хочешь… стать?

Сережа (перебивает): Поваром.

Корр.: Поваром-кондитером или поваром просто?

Сережа: Общим.

Корр.: Что любишь готовить?

Сережа: Салаты.

Корр.: Может быть, что-нибудь еще посложнее?

Сережа: Не, пока еще рано. Ну, я хотел бы сначала пойти на практику… ну в кафешки быстрого питания. А потом в большой ресторан какой-нибудь.

Действительно, путь к большой цели складывается из маленьких шагов, и Сережа это понимает. Мы были удивлены тем, что 16-летний подросток так по-взрослому смотрит на себя и на мир, в котором живет.

Корр.: Вот какой ты по характеру?

Сережа (вздыхает): Ой, по характеру… ну когда хорошее настроение – добрый, когда средне, то вспыльчивый.

Корр.: Какие качества в других людях ты ценишь?

Сережа: Вообще во всех людях я ценю доброту, отзывчивость, любовь к другим людям.

Корр.: Из-за чего ты бы  не стал бы, например, с человеком общаться?

Сережа: Если бы он меня предал.

Так случилось, что предали Сережу дважды: сначала кровные, потом приемные родители. Но, несмотря на это, он продолжает поддерживать связь с бывшими опекунами. Об этом нам рассказала психолог учреждения Ольга Игоревна Старичкова. Она все время была рядом с мальчиком во время интервью.

О. Старичкова: Он попал в учреждение не очень давно, был усыновлен в раннем детстве. Ему вот этот мир совершенно непривычен. К сожалению, когда он стал подростком, а подростки, в общем – возраст сложный, приемные родители не совсем могли справиться и не со всем могли согласиться.

Если про характер говорить, то такая полярность: у него какие-то очень хорошие, добрые установки, он знает, как надо, как правильно, но при этом он правда вспыльчивый и не всегда может с собой совладать. Не то что он чего-то плохого хочет. Хочет он обычно хорошего. Поэтому мне кажется, что ему бы больше подошла семья все-таки с мамой и папой, потому что мужской образец нужен, вот эту мужскую силу – в хорошем смысле – агрессию, как ее использовать. И, может быть, даже без большого количества детей, там, без маленьких детей, чтобы именно ему уделять внимание. Но это вот уже наших специалистов размышления – полная семья и, наверное, уже с опытом. При этом достаточно активная. Потому что спорт, футбол – это действительно его увлечение. То, что он говорил, он занимался единоборствами – это было еще в семье. Здесь у нас пока нет возможности либо не складывалось по времени. Да, мы пытались их устроить, но это как-то не стало регулярным и серьезным.

Становясь старше, подростки часто перестают верить в то, что они могут обрести родителей и быть любимы. Многие даже говорят, что больше не хотят в семью. А Сережка?

Корр.: Есть у тебя какая-нибудь мечта заветная?

Сережа: Заветная? Ну, есть одна… хочу попасть в семью.

Корр.: Какой для тебя должна быть семья?

Сережа: Доброй.

Корр.: Хочешь, чтобы в семье были мама-папа или может быть один родитель?

Сережа: Мама и папа.

Корр.: А что ты готов им дать?

Сережа: Заботу, любовь, помощь.