Мы нередко получаем электронные сообщения, в которых нас спрашивают, можем ли мы разместить в соцсетях, на сайте и в радиожурнале информацию о том или ином ребенке, живущем в детском доме.

Конечно, мы всегда готовы рассказывать о ребятах, которым нужны мамы и папы. Но не всё так просто. Публиковать фотографии и анкеты детдомовцев можно только с разрешения органов опеки или регионального оператора банка данных о сиротах.

Получить такое разрешение не всегда легко. Так что, если вам особенно хочется помочь кому-то из мальчишек и девчонок поскорее найти приемных родителей, и у вас есть возможность самостоятельно получить такое разрешение, то дело пойдет быстрее.

А активный пиар, как мы неоднократно убеждались, действительно помогает взрослым и детям встретиться. Например, так случилось в истории, которую сеймы вам сейчас расскажем.

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

С ЛЕЕЧКОЙ В ПУСТЫНЕ

Пролог. С чего всё началось

Дарья и Дмитрий живут в Москве. У них трое сыновей: Вите 22 года, Дане 20, Леше 13. Кровный – только старший.

Корр.: Дарья, можете рассказать, как у вас в семье появились приемные дети?

Дарья: У меня мама – учительница, и она рассказывала, что она была в пионерском лагере вожатой, и там были дети из детского дома. И она подкармливала их мороженым, занималась с ними, и она одну девочку вывела погулять по городу, купила ей мороженое, и как эта девочка ела это мороженое, и оно размазано было по лицу, по рукам, капало, и с какой жадностью она ела, и как ей было ее жалко, эту девочку.

И почему-то мне эта картина так вот запала в душу в детском возрасте, и мне как-то было жалко эту девочку. В свое время я тоже получила педагогическое образование и в рамках своей профессии тоже была в пионерском лагере.

И там были тоже дети из детского дома. И меня потрясало, как они себя ведут, как они выглядят… например, девочки семи лет могли спокойно сидеть на подоконнике и булавками большими прокалывать себе уши, просто прокалывали и всё… Мне кажется, дети пытаются за счет внешней боли как-то сбалансировать внутреннюю боль, вот.

И там была одна из маленьких девочек, вероятно, с каким-то аутическим спектром и с каким-то умственным отставанием (возможно, там была педзапущенность – сложно сказать). Девочке было лет восемь, и она меня очень сильно полюбила, назвала меня «мама» с первого раза, рисовала мне прекрасные картинки… на одной картинке, я помню, был нарисован гроб, она пришла ко мне, объяснила: «Вот это вот моя мамочка в гробу, она умерла, а ты – моя мамочка, ты не умирай».

Всё это, конечно, меня потрясало постоянно, но, поскольку лет-то мне было до двадцати, у меня не было ни мужа, ни квартиры, ни возможности, я была совсем еще юная девушка, конечно я не могла ее взять, но мне очень хотелось ее спасти.

И, наверное, в тот момент у меня была вот эта мотивация, которая считается неправильной в школе приемных родителей – мотивация спасения бедного сироты.

Мне просто было, как нормальному человеку, жалко этих детей, и вот эта история поселилась в моей голове: что когда-нибудь я вырасту и, возможно, смогу взять приемного ребенка.

1. Неправильная мотивация

Эту мысль – взять ребенка из детского дома – Дарья не оставила. Когда Витя был уже подростком, она уговорила мужа приступить к осуществлению давней мечты. Супруги начали заниматься в школе приемных родителей.

Дарья: Школа приемных родителей нас «размотала» очень сильно, особенно урок, где мы говорили как раз таки о мотивациях, потому что я у себя нашла на этом уроке абсолютно все неправильные мотивации, и мы вышли так, ну, по-честному так посмотрели: «Да, это есть, это есть, это есть… Ну какие ж мы приемные родители? Никакие вообще, мы не справимся с этим. Смотри, мы вот и это, и это… ну куда?» Очень были тогда расстроены, посмотрев на себя со стороны глазами психологов, какие мы негодные, у нас ничего, конечно, не получится…

Тем не менее, обучение Дарья с Дмитрием закончили и стали потихоньку смотреть анкеты на сайте Федерального банка данных о детях-сиротах.

Дарья: Когда первый раз зашла на сайт ФБД, я просто открыла страницу детей – там каждому ребенку нужна мама, абсолютно. А всех взять ты не можешь, естественно. И я в этот момент… ну, я помолилась: «Если ты, Господи, считаешь, что я достойна быть приемной мамой, если может у меня всё это получиться, то, пожалуйста, каким-то образом ты мне этого ребенка пошлешь, потому что я выбирать не могу, этого или этого, мальчика или девочку, с этой болезнью или с этой болезнью, две тысячи, там, пятого или две тысячи восьмого… невозможно просто, невозможно!»

То есть такое ощущение при выборе ребенка, что ты кого-то предаешь другого, вот в чём дело. И после того, как я помолилась, в одной из сетей социальных мне на страницу занесло перепост одной девочки, и на мою страницу, в мою ленту залетел этот прекрасный Даня. И я увидела портрет этого Дани. Там так интересно было: портрет Дани, а рядом приложили портрет какого-то актера, на которого он был очень похож. И вот на этом контрасте построили пиар, что вот есть такой-то актер, всё у него в жизни хорошо, а есть вот такой Даня, он находится в детском доме – и совсем другая история, хотя вот так похожи.

По словам Дарьи, ни в каких группах, где общались потенциальные опекуны и усыновители, она не состояла. Поэтому и волонтерские сообщения о детдомовцах в ее новостную ленту не попадали. Только этот один перепост.

Дарья: То есть он сам меня, грубо говоря, нашел – единственный приемный ребенок, который попал сам в мою зону видимости. Я вот увидела его, сразу поняла, что это – мой ребенок. И я уже начала расстраиваться, что где-то вот он сидит в другом городе, я-то уже знаю, что он – мой ребенок, а он не знает, что я – его мама, и вот он там страдает-переживает, один, бедный-несчастный, надо немедленно его ехать забирать. И мы уже начали этим ребенком интересоваться, задавать по нему вопросы, писать в опеку, звонить, всё выяснять.

2. Непопулярный диагноз

Дарья с мужем обратились в отдел опеки того города.

Дарья: Дальше была такая история, что нам в опеке сказали: «Вы, пожалуйста, почитайте список диагнозов, потому что вряд ли вы захотите брать этого ребенка». Очень и очень много было всяких диагнозов, но нас, конечно же, испугал диагноз ВИЧ, потому что наш уровень знаний о ВИЧ был в тот момент таков… Мы родились в Советском Союзе, мы застали девяностые годы, эти вспышки, эти эпидемии, эти запугивающие плакаты, то есть для нас ВИЧ – это было равно СПИД, а СПИД – это было равно смерть. И ребенок с диагнозом ВИЧ – это было однозначно, что мы берем этого ребенка, чтобы потом его похоронить. Я была потрясена, муж был потрясен, я плакала, потому что мы понимали, что мы этого ребенка не возьмем.

Но потом я решила всё-таки почитать на эту тему самостоятельно, и поняла, что всё не так страшно, что, оказывается, никто не умирает прям немедленно, здесь и сейчас, что сейчас есть терапия (утром и вечером дети и взрослые с этим заболеванием пьют препараты, назначенные врачами, эти препараты подбираются, лекарство выдается бесплатно, лечение, обследование – всё это происходит бесплатно), что раз в три месяца нужно сдавать кровь, проверять наличие уровня вируса в крови, и можно жить как обычному человеку. Если человек любого возраста принимает терапию, уровень вируса в крови там нулевой, неопределяемый. То есть можно об этом просто не думать, и, на мой взгляд, ребенок с ВИЧ – это гораздо легче, чем аутизм, чем синдром Дауна, чем дети, у которых проблемы с хождением, то есть это можно жить, и особо не переживать.

3. Тени прошлого

Так в 2014 году 10-летний Даня стал приемным сыном Дмитрия и Дарьи. И оказалось, что непопулярный диагноз – ВИЧ – не единственная его проблема.

Дарья: Дело в том, что у Дани в его истории есть мама, которая погибла, умерла. Мама употребляющая, папа тоже употребляющий, оба сидевшие.

Корр.: Наркотики употребляли?

Дарья: Да, да, наркотики употребляли, оба имели ВИЧ, и не лечили оба, ребенка тоже не лечили, в результате у мамы началась стадия СПИД, она умерла от воспаления легких. Ребенку на тот момент было порядка трех лет, и вот до трех лет он не принимал терапию.

Это, конечно же, повлияло очень сильно и на физическое развитие (рост, вес, вот это вот всё), и на какие-то сопутствующие заболевания. Он, кстати, не знал про свой диагноз, он просто знал, что он скоро умрет… ну, это был не самый лучший детский дом, там от детей скрывали всё это, но при этом вы же понимаете… тебе постоянно берут кровь, тебе выдают таблетки, медсестры в повязках, в перчатках, смотрят жалостливо, что-то там шепчутся, поэтому у меня ребенок был уверен, что он не доживет до сорока лет, потому что у него какое-то страшное заболевание.

То есть он с этим страхом, с этим ужасом жил. Нам с этим тоже пришлось потом работать, ну и, в общем, когда ребенок попал в наш дом, то было очень сложно понять, где причины его проблем, его поведения, его мироощущения, потому что это была и адаптация, это были и последствия смерти мамы, и последствия нахождения семь лет в детском доме, то есть это был целый такой клубок, и вот понять, вообще что с этим делать, было очень сложно.

4. Сложная адаптация

Адаптацию Дани в семье это всё, конечно, не облегчало. Как она проходила?

Дарья: Очень, очень, очень сложно. Есть такое понятие как «медовый месяц», когда ребенок попадает в дом, и неплохое время какое-то у вас радости. У нас оно, может быть, было какое-то недолгое время: это было лето, каникулы, когда ничего не нужно делать, когда нет никаких требований, когда можно только кататься, купаться, ходить в кафе, играть, смотреть фильмы, всё это – здорово. Потом началась школа, и начался сразу треш.

Да, необходимость делать уроки, следить за успеваемостью и поведением ребенка в школе – это большая нагрузка на любых родителей. Нередко на «учебной» почве возникают серьезные конфликты между взрослыми и детьми. Наладить и сохранить хорошие отношения становится сложнее.

Дарья: Хорошо, что мы обратились в фонд «Дети +», и там нам оказывали самую разнообразную помощь: это была и работа с психологом (и моя, и у Дани), это были разные лекции, это были разные поездки, это были беседы, это были какие-то медицинские консультации…

Как говорит Дарья, за первый год в семье Даня сильно изменился…

Дарья: Когда вот прошел первый год, когда мы ребенка откормили, отмыли, одели, волосы отрастили, мне показалось, что у нас всё получается. Ну, я видела прям прогресс в обучении, потому что у нас, например, ребенок учился в коррекционной школе почему-то, но мы попали на комиссию, и нас определили в обычную школу. И ребенок мой закончил обычную школу с обычными оценками, а если бы он остался в детском доме, он бы имел аттестат коррекционной школы.

И вот, когда ты видишь, что он подрос, что он начал как-то в программе разбираться, что он учится в обычной школе, а не коррекционной, что он хорошо выглядит, что он уже умеет занимать сам себя каким-то образом…

И вот именно в этот момент мы пошли за еще одним ребенком, потому что мы были очень воодушевлены, нам казалось, что действительно всё получается, горы готовы были свернуть! И в нашей семье появился еще и третий ребенок – Леша.

5. Пубертат

На момент появления в семье Леше было пять с половиной лет. По словам Дарьи, ни в период адаптации, ни позже каких-то особых проблем с младшим сыном не было. А вот с Даней по-прежнему было сложно.

Дарья: Наступил пубертат, и я могу сказать, что у нас не было с Даней спокойной жизни, не было. То есть были драки, были приводы в полицию, было поведение не одобряемое какое-то, были уходы из дома, ночевки в подъездах, то есть было много всего такого…

Но это наш сын, мы его любили, мы это всё принимали, просто приходилось постоянно жить в каком-то таком тонусе… то есть я не помню, чтобы было какое-то расслабленное состояние, и, в принципе, звонки из полиции, из опеки, из школы или еще откуда-то, ты воспринимаешь как норму жизни, просто живешь немножко в другой норме.

Появилась и новая беда…

Дарья: Очень часто в подростковом возрасте стартует психиатрия. А мы как раз ходили к психотерапевту хорошему из фонда «Дети +», работали с эмоциональным отставанием, потому что на момент, когда Дане было 14 лет, 13 лет, у него эмоциональное развитие было, там, на восемь лет. И в какой-то момент мне психотерапевт сказала: «А сходите-ка вы к психиатру, пожалуйста».

Нам пришлось пойти, потому что начались такие вещи, как суицидальные мысли, желание выйти из окна… как я потом узнала, по ночам он резал себе ноги под одеялом, пачкалось постельное белье, он ночью вставал, застирывал это белье, чтобы не было следов крови, стелил обратно, спал…

А вы же понимаете, я 14-летнему ребенку… мыть я его не мою, штаны я ему не снимаю, в раздетом виде я его не наблюдаю, поэтому я даже не сразу смогла понять, что так происходит.

И, конечно, мы сходили к психиатру, к разным психиатрам. Первый психиатр поставил диагноз депрессия, выписал антидепрессанты, которые сразу же дали улучшение картины. Я внезапно увидела нормального человека! Я поразилась, как это может быть: какие-то таблетки так могут изменить вообще картину!

 То есть ушла какая-то тревожность, у него наладился сон, ушли вот эти суицидальные мысли, он перестал себя резать… Он стал себя как-то вести… ну, нормально, что ли, то есть не было этого, постоянно звенящего конфликта вокруг него.

Нас направили еще в другое отделение психиатрическое для уточнения диагноза, мы туда приехали, и очень замечательная женщина сказала: «Мне очень бы хотелось подтвердить вам диагноз депрессия подростковая, но, к сожалению, нет. К сожалению, диагноз будет другой, похуже». Она уточнила этот диагноз, увеличила дозу антидепрессантов и прописала еще антипсихотики, и вот после этого с таблетками жизнь как-то опять наладилась, вроде, как-то опять, вроде, стало лучше.

Но это никогда не было вот нормой, это никогда не было… типа «вот обычная семья, всё у них хорошо». С виду всё, может, так и выглядело, но всегда у Дани был такой вот вайб вокруг него какой-то тревоги, какой-то проблемы, какой-то тяжести, какого-то конфликта, какой-то провокации. Было, конечно, очень тяжело всегда.

6. 17 с половиной лет

Тяжелее всего стало, когда Дане исполнилось 17 с половиной лет.

Дарья: Вот когда ему исполнилось 17 с половиной лет, он понял, что через полгода ему восемнадцать, что у него есть накопленная сумма, которую мы из выплат, которые поступали, ему накопили, у него будет квартира, и он может уже, собственно, жить как он хочет. Ну а родители – это же люди, которые хотят, чтобы ты вовремя приходил домой, чтобы ты учился, чтобы ты мыл руки, да?

Корр.: В общем – мешают жить.

Дарья: Полностью мешают жить, да. И в тот момент он учился в очень хорошем учебном заведении… Вот я хотела бы отметить, что ребенок, который в детском доме учился в коррекционной школе, закончил девять классов со средним баллом 4,3 (не хуже среднестатистических, обычных детей) и поступил в очень хорошее заведение, перспективное.

Но, к сожалению, Даню понесло очень сильно: начались проблемы с наркотиками, с провокационным демонстративным поведением, с полицией, с драками жесткими, с началом половой жизни… И начались проблемы с принятием таблеток, то есть 12-летнему ребенку, 14-летнему можно подойти и проверить, как он пьет таблетки, в 17 с половиной лет ты уже в рот таблетку не положишь и особо не проконтролируешь, потому что там уже личные границы, взрослый уже человек, ему скоро 18 – вообще из дома уйдет.

И поэтому Даня перестал пить свою терапию от ВИЧ, мне кажется, что он устал от этой темы, ему просто очень, видимо, хотелось быть нормальным, и он вообще не хотел никак соприкасаться с этим: «ну, я в домике, я не пью таблетки – и у меня нет заболевания». И, естественно, он перестал пить антидепрессанты тоже, потому что они ему надоели, и, конечно же, человека понесло очень сильно, и, конечно же, у него появилась вирусная нагрузка.

И вот, когда Дане 17 с половиной лет, я внезапно оказываюсь мамой ребенка без терапии, с психиатрическим заболеванием, он не принимает препараты ни от психиатрии, ни от ВИЧ, он уже встречается с девочками, и там присутствуют уже наркотики. А я мама, но я не психиатр, не нарколог, и что делать в этой ситуации, я не знаю. И я обращаюсь в опеку за помощью, чтобы они мне помогли. Опека поступила очень интересно, опека начала меня запугивать, унижать, в общем, никакой помощью, к сожалению, они не помогли.

7. Взрослая жизнь

Вот в таких сложных отношениях семья подошла к Даниному совершеннолетию, когда по закону обязанности опекунов прекращаются. После этого юридически опекунов и подопечных уже ничто не связывает.

Дарья: Ну и закончилось всё тем, что в 18 лет ребенок получил квартиру, мы с ним были до конца, то есть я помогала ему квартиру эту получить (сначала не очень хорошую дали – мы выбивали, чтобы отдали хорошую), ремонтом каким-то занимались.

Ну и вот он в 18 лет ушел и пропал. Я ему выдала определенную сумму денег, он пропал и пошел в свою взрослую жизнь, с нами практически не общался. Взрослая жизнь закончилась тем, что вирусная нагрузка выросла… ну, так вот грубо скажу: допустим, при стадии СПИД показатель вирусной нагрузки, например, 100 тысяч, у Дани этот показатель был 54 тысячи, то есть это на полпути к СПИДу.

Эта взрослая жизнь привела к условному сроку (слава богу, что еще не посадили, потому что всё, связанное с нелегальными препаратами запрещенными психоактивными), два года условно у моего ребенка. Естественно, я принимала активное участие в том, чтобы он не дошел до тюрьмы: мы адвоката нанимали, я сама ездила на суды. Он очень сильно переживал, боялся…

Еще взрослая жизнь закончилась потерей учебного заведения, то есть его, конечно же, исключили в результате из этого учебного заведения, то есть он потерял и профессию очень хорошую. Он в результате поступил в другое учебное заведение, гораздо более худшее. Слава богу, что его из этого второго заведения не выгнали с учетом, что у него был суд.

Да, восемь лет вместе с Даней дались семье нелегко. Но, думаем, не ошибемся, если скажем, что сложнее всего в эти годы было его приемной маме – Дарье.

Дарья: Два года назад, в момент, когда Даня был в кульминации своих кульбитов, у меня было плюс несколько десятков килограммов, это была депрессия тяжелая, это был преддиабет, это был артроз и, честно говоря… я не могу сказать, что было желание умереть, конечно, но какое-то отсутствие желания жить было полное. То есть я была абсолютно несчастным человеком, потому что я посвятила все последние восемь лет спасению Дани нашего. Спасения на тот момент не произошло…

У меня было четкое ощущение, что всё зря, я совершенно напрасно испортила жизнь себе, подпортила жизнь ребенку своему старшему, мужу тоже было сложно, и вот мы мучились-мучились, страдали-страдали, переживали-переживали, силы вкладывали-вкладывали, а вот оно вот так вот, и у меня было полное ощущение бессмысленности и бесполезности всего происходящего.

8. Два года назад

Наверное, трудно было и кровному сыну Дарьи и Дмитрия. Решение родителей пополнить семью сиротами, возможно, резко изменило и его размеренную жизнь?

Дарья: Наш кровный старший ребенок принял своих братьев хорошо, не было ни ревности какой-то, ничего. Он вообще прошел через всю эту историю, как мне кажется, легче и лучше всех нас, даже взрослых людей, потому что в момент, когда у среднего ребенка начался пубертат и началась вообще какая-то совершеннейшая дичь в поведении, и мне было очень тяжело, и я думала тогда на тему, что я, например, допустим, сама выбрала свой путь этот, мне очень тяжело, но мне некому жаловаться, это мой выбор, муж – взрослый человек тоже, он тоже сделал этот выбор, но вот мой старший ребенок…

Когда вот все эти сложности начались, один раз я посмотрела на Виктора и говорю ему: «Слушай, Вить, как ты думаешь, не сделала ли я ошибку?» И вместо ответа мне был взгляд (я его навсегда запомнила), полный такого удивления, знаете, с элементами чуть ли не какого-то подкатывающего презрения: «Мама, что ты несешь?» То есть он так не сказал, но вот его взгляд: «Ну что ты вообще, о чём ты?!» И, честно говоря, мне в этот момент так стало стыдно за себя, просто ужасно.

И он до сих пор, когда мы с ним поднимаем эту тему, разговариваем, он все эти сложности воспринимает как «вот это – моя жизнь, и я при помощи этих сложностей, при помощи этого своего жизненного пути, этих потрясений разного рода, стал тем, кем я есть, я ни о чём не жалею».

Это его позиция. И до сих пор он очень любит младшего, с младшим у них вообще идеальные отношения, они прям такие братья-братья: и поспорить, и подраться в шутку, и помочь друг другу – очень друг друга любят. Мне это, конечно, очень приятно: и младший там млеет, и старший.

А у среднего, конечно же, сложные отношения и со старшим, и с младшим. У него не то чтобы с братьями сложно, у Дани сложные отношения вообще с миром, с собой, с нами, со своими кровными родителями (с мамой, которой нет, с папой, который есть), со всеми вообще, в принципе, то есть там огромный, огромный конфликт. Сейчас живет он отдельно уже, поскольку ему 20 лет, и официально, получается, ты ему никто, он – совершеннолетний ребенок.

Дарья показывает свою фотографию двухлетней давности.

Дарья: Два года назад, когда у нас Даня вышел во взрослую жизнь, я тоже, как бы, вышла (смеется) в свою жизнь «после Дани».

Трудно поверить, что уставшая очень полная женщина с потухшим взглядом на фотографии – наша нынешняя собеседница. Сейчас-то она – красивая, стройная, со вкусом одетая…

Вместо эпилога. Про пустыню

Дарья: Вообще, у меня ощущение было всё время с этим ребенком, что вот я стою с маленькой леечкой в пустыне, и вот я всю свою леечку вылила, а пустыня сухая. Я сходила за ведерком, вылила ведерко – тоже пусто. Я пожарную машину пригнала уже – всё равно пусто. То есть вот ты льешь воду, а пустыне всё мало и мало!

же и там: ты пытаешься отдать ребенку любовь, заботу, участие, а там такая… дыра просто, такая пробоина, что такое впечатление, что это всё как падает в яму, и всё это не имеет никаких последствий.

Но это, кстати, обман, потому что сейчас, когда моему ребенку двадцать лет и мы с ним общаемся, я вижу, что всё не напрасно было, что всё равно это яма там постепенно заполнялась.

Да, может быть, она заполнилась не до конца, может быть, еще заполнять и заполнять. Но там уже, по крайней мере, надежда какая-то есть на то, что человек выберется.

Корр.: То есть пустыня немножечко зеленеет?

Дарья: Да, да, пустыня немножечко зеленеет, это факт, но это я вижу только сейчас. Получив вот эти все плоды своей взрослой жизни, своего вот этого бездумного поведения, он, конечно, изменил отношение к нам. Просто в момент, когда он был на самом дне своем, он понял, что, кроме нас-то, у него рядом никого нет. Ни папы его, ни друзей.

Ну а мы есть, и, конечно, для него это было самое ценное, он плакал, и он очень сильно после всех этих событий переоценил наши отношения, он понял, что мы – родители, которым от него ничего не нужно. И вот мы рядом, никуда не уходим, и помогаем, и любим, и поддерживаем, вместе с ним находимся в этом трудном выборе.

С нашей помощью у Дани сейчас есть абсолютно все инструменты, чтобы стать полноценным членом общества, нормальным человеком. Выползти из всех своих травм, из всех своих бед. Потому, что ему 20 лет, он молод, он хорош собой, у него есть своя квартира. Ремонт мы ему помогли сделать, мебель тоже купили, всё у него хорошо.

Образование он сейчас получает. Да, оно не такое прекрасное и замечательное, как было первое, но, тем не менее, среднее специальное образование у него будет, если он его закончит. Если он, конечно, опять не будет глупить.

А после детского дома, совершенно однозначно, всего этого у него не было бы. Терапию он сейчас принимает, антидепрессанты он сейчас принимает. Мы сохранили наши отношения, мы общаемся, мы его поддерживаем. Он тоже подарки нам дарит на дни рождения, звонит, спрашивает, как дела. Ну и как мать, конечно же, я надеюсь на хорошее. Пустыня цветет потихонечку, процессы идут, ребенок меняется. Надежда есть.

Продолжение следует…

Вот такой непростой разговор состоялся у нас с одной приемной мамой. И мы благодарим нашу героиню за честность и искренность. Конечно, кого-то ее откровенный рассказ может напугать, но кого-то – наоборот, поддержит и обнадежит.

В любом случае, у каждой приемной семьи история – уникальная, особенная, не похожая ни на чью. И как знать, может быть, именно вы напишете свою вместе с нашими подопечными. Их фотографии можно увидеть на нашем сайте.

 И пусть история эта будет счастливой. Как глаза ребенка, уходящего из детского дома…