За 20 лет работы «Детского вопроса» мы рассказали практически обо всех членах его команды. Но есть человек, который всегда старался оставаться в тени. Это прекрасный психолог, многолетний эксперт и давний друг нашего проекта – Татьяна Павлова.

Ее консультации неоценимы в рейсах «Поезда надежды», много лет Татьяна возглавляла службу помощи семье «Близкие люди», да и сейчас не оставила этой важной деятельности. Число детей и взрослых, которым она помогла, просто невозможно посчитать…

Мы очень давно хотели рассказать историю Татьяны, а она всё отнекивалась. Но сегодня Геннадий Сырков всё-таки познакомит вас с ней поближе.

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ПСИХОЛОГ «ПОЕЗДА НАДЕЖДЫ»

Часть 1. НАШ НАБЛЮДАТЕЛЬ

Наблюдение 1. Знакомство с «Поездом»

Т. Павлова: Мы с «Детским вопросом» познакомились сначала лично. И я впервые пришла на «Детский вопрос», когда был какой-то праздник, когда собирали родителей.

Как часто и бывает: начали вспоминать прошлое и сразу вопрос: а в каком же году это было? Подсчитаем и вспомним: 18 лет назад. А вскоре после знакомства семейному психологу Татьяне Павловой предложили вести занятия в «Школе приемных родителей». Потом пришла очередь «Поезда надежды».

Т. Павлова: Сейчас вот, я когда сюда ехала на запись, я вспоминала: какой, там, первый «Поезд» был? Я не могу сказать, какой первый «Поезд» или первый город, потому что… ну, у меня не было каких-то, там, зарубок на дереве, что (смеется) вот сейчас первый «Поезд»! На самом деле, у меня была какая-то работа, была интересная жизнь, был проект… один из многих моих проектов, но такой длинный и насыщенный – наверное, единственный. Который 20 лет длится – таких проектов больше нет.

Эпоху автобусных поездок – то есть самое начало – Татьяна не застала. Пришла, когда в истории «Поезда надежды» начинался самолетный этап: бурный, продолжительный, вместивший не один год и множество маршрутов. Но в первый момент собственное участие в проекте выглядело даже сомнительным.

Т. Павлова: Я пришла… Мне было очень, конечно, странно со стороны смотреть на это всё, потому что… ну, я такой приверженец классической школы. (Смеется). Когда мне сказали, что надо провести ШПР в аэропорту, я немножечко так со скепсисом к этому отнеслась. Сказала: «Что это вообще? Что вы делаете? Ладно, люди хорошие, доверие внушаете – пойду посмотрю. Но что-то вы такое странное делаете, мне кажется. Как это возможно?» И я была настроена довольно так… критически.

Мне хотелось это сделать как-то более системно, спокойно, понятно. И, поскольку я много работала в тот момент в сфере профилактики возвратов, то есть это была моя специализация, и я видела много родителей, которые не справились с приемством детей (и брали, и возвращали или находились в раздумьях, что «мы сделали ошибку»), мне было важно, чтобы здесь эти истории не повторялись. Чтобы те, кто не надо, не взял.

Наблюдение 2. О тех, кто не готов

Избежать возвратов удалось почти полностью. За 19 лет было всего 5 таких случаев. Чаще же случалось иное: уже в «Поезде надежды» родители (или один родитель) говорили, что передумали. К ним приходило понимание, что поторопились, что внутренней готовности больше нет.

И психолог Татьяна (да, кстати, и все, кто занят в нашем проекте), считает такие случаи абсолютно нормальными. Если угодно, показателями хорошей работы команды. Слава богу, что реальность, учеба и консультации позволили человеку вовремя понять, что он не готов.

Но бывало и так, вспоминает Татьяна, когда вместо потенциального усыновителя такое решение приходилось принимать уже команде «Поезда надежды». В первую очередь – психологу.

Т. Павлова: Вот сейчас вспомнила один случай эпохальный. Не помню, что это была за поездка, когда мне вот таким цербером пришлось выступить, когда у женщины началась истерика в автобусе. (Вздыхает). Ой, господи, какой это уже был «Поезд»?.. И уже все поехали за детьми. Ну то есть мы уже приехали, выбрали они в базе детей, получили направление. Эта женщина… она была в каком-то очень тяжелом состоянии. Она никак не могла определиться, какое направление ей взять, на какого ребенка, куда пойти, как и что… И ей не дали направление.

Надо понимать, что, когда люди едут с «Поездом», с ними едет мощная команда поддержки. Там и юрист, и психолог, и такие же родители. И даже если при такой мощной поддержке человек начинает вести себя неадекватно, – значит, что-то не так в данный момент с этим человеком.

И я помню, что у нее в автобусе случилась истерика, она начала говорить про то, что нам специально показывают больных детей, нам не дают смотреть-выбрать, еще чего-то… В общем, короче, видно было, что ей плохо, а мы все сидим утром, нам надо ехать. И я была вынуждена настаивать, чтобы ее с автобуса сняли. Мы дальше не можем ехать, потому что мы не можем сидеть и утешать одного несчастного. Все сейчас сидят такие же нервные, да! Но ты сейчас в таком состоянии к детям не можешь выйти. А я не могу, как профессионал, тебя туда допустить. Ну потому что это травматично для детей: здрасьте, приехала тетя и начинает тут вот такие штуки делать.

В процессе, естественно, никто ее из «Поезда» не выгнал, она успокоилась… ну, как бы, никому не запрещено поистерить и поплакать – в общем, дело такое. Но в этой поездке она никого не взяла. И я считаю, что это правильно. Она была просто не готова, да. Вполне возможно, что она позже… ну, я просто не отслеживала ее судьбу… позже кого-то и взяла, может быть. Не знаю. Но, во в всяком случае, что называется, не в мою смену. (Смеется). Я за это не могу уже нести ответственность.

Наблюдение 3. Срез системы

Чем еще хороши были поездки… Татьяна скажет: «Я могла наблюдать полный срез той системы, которая опекает ребенка в детском доме и с которой соприкасаются потенциальные усыновители. И родителей можно было видеть, и детей. Это был опыт. Богатый и разнообразный, который приносил подчас совсем неожиданные открытия. И в общем – давал картину, давал понимание».

Т. Павлова: Я помню, что с нами, например, всегда ездили фотографы – для того чтобы мы пополняли банк данных, и чтобы всех детей (даже тех, кого мы… ну, сейчас не увидели, не взяли), их нужно было отснять. И это огромный объем работы. С одной стороны, во-первых, нам нужно было, чтобы нам этих детей дали. Были факты, когда от нас детей просто прятали. Детей перегоняли всех в другой корпус: «А у нас нет никого, все в лагерь уехали». Детский сад какой-то. Или: «А вот этих фотографируйте!» Три человека лежат, которых не успели увести. «Слушайте, ну мы ж не куда-нибудь, это в государственный банк данных!» Что плохого, что у ребенка будет красивая фотография?! Ну то есть какие-то настолько свои предубеждения бывали у людей в плане того, что этого не надо делать или что им за это попадет. Были истории, когда, например, детей настраивали. Заходим, а дети с визгом разбегаются: «А-а-а-а-а!» – по коридору. (Смеется). Я, помню, пацана ловлю, говорю: «Ты чего побежал-то, что случилось?» – «А нам сказали, что из Москвы приедут нас на органы продавать!» Мы такие: нормальная подготовка к устройству в семью… родителей привезли…

То есть там никого никогда никуда не отдавали. Они там живут: вот тут тюрьма, вот детский дом, вот тут поселок, тут психушка. Кто-нибудь работает либо в тюрьме, либо в психушке, либо в детском доме, больше работы нет. «Сейчас их всех заберут, сократят, мы что будем делать? И потом, кому эти наши нужны? Конечно же… Наверное это всё…» То есть это вот такая какая-то их реальность. Я, помню, у этого пацана спрашиваю: «Слушай, откуда мы приехали?» Он такой: «Из Москвы!» – «А что, ты думаешь, там в Москве есть детские дома?» – «Конечно, везде есть, я по телевизору передачу видел». – «А что, ты думаешь, у тебя там органы какие-то особенные? Зачем нам ехать к тебе в тьмутаракань за твоими? Что, у нас в Москве нельзя взять, что ли?» Он такой подумал: «А, ну ладно, пойдем фотографироваться». (Смеется). – «Ну пойдем». Ну вот… Вот так вот всё. (Смеется). Да?! Это же надо его поймать и спросить, что происходит. И еще как-то правильно спросить, чтобы он ответил. И чтобы потом мы нормально фотографировались, и с другими детьми разговаривали, и с персоналом правильно разговаривали. Очень всё ситуативно! Очень…

Наблюдение 4. Лояльность к кровной семье

Были дети, которые очень-очень хотели в семью. Были те, кто мечтал о богатых родителях – приедут, заберут, озолотят. У самих детей, скажет Татьяна, очень много предубеждений, стереотипов относительно того, какими должны быть папа или мама. Но была (и есть) еще одна категория детей – которые идти в семью не хотели. Отказывались. С такими детьми психологу тоже нужно было работать. В поездках Татьяна могла наблюдать и тех детей, которые, оказавшись в детском доме, сохраняли лояльность биологической семье. Даже не всегда имея с ней связь.

Т. Павлова (со вздохом): Ой, еще была история про детскую лояльность, когда папа в тюрьме сидел. И два пацана сидели вместе с ним условно, потому что они находились в детском доме, и они отказывались уйти в семью. Отказывались по причине того, что им запретил отец. Отец был разведен с матерью, все уже давно лишены родительских прав, но, тем не менее, дети-то его помнят!

И вот приехала семья, которой понравились пацаны. Младший попроще, он сразу: «Мама!» А старший пошел в отказ: «Нет, мы никуда не поедем. Вообще никуда не поедем и до свидания». Сначала было непонятно, почему, то есть семья говорит: «Нам так понравились, но мы не поняли, почему себя так мальчик ведет. Ершится». И я помню, что… вот мы, когда разговаривали с мальчиком, немножко играли, выясняли, вот он прямым текстом сказал мне: «Папа потому что у нас есть». Вот. (Вздыхает). И мы с ними общались, и было понятно, что, с одной стороны, они очень хотят в семью, им очень нравятся эти родители. Ну прямо очень. С другой стороны – они и лояльны, и боятся. Потому что папа был в их картине мира всемогущий. Где хочешь тебя найдет и где хочешь достанет. Вот. И когда мы обсуждали, что дальше делать, и семья задавала вопрос, мы говорим: «Слушайте, ну вот такая история». Там тоже оказался очень брутальный папа, который сказал: «Ха! Мы вообще из Воркуты!» Или откуда-то… А папа правда очень брутальный! «Я не знал, что в этом дело, можно я с ним поговорю?» Мы такие: «Подожди, а что ты будешь говорить?» – «Да нормально всё будет. Сейчас я с ним по-мужски поговорю». И вот он пришел с ним на встречу и говорит: «Слушай, ты не бойся! Смотри, какой я здоровый! (Смеется). Я тут… Если чего, папа если приедет… Ты хочешь, чтобы у тебя такой папа, как я, был?» Он говорит: «Хочу». – «Ну так а чего тогда ты упираешься? Поехали! Мы вообще уедем в какой-то другой город, черт-те куда! Никто, там… папа не найдет! А если приедет, мы его так отправим!» И всё! Парень ему поверил. Но там, правда, грех было не поверить, там очень брутальный папа и очень решительно настроенный. То есть его возмутила эта история, что «ты моя собственность, куда ты пошел?» Как-то разложил и сказал: «Я твой папа теперь». Он говорит: «Ладно! Пойдем!» (Смеется).

Наблюдение 5. Не совсем работа психолога…

 «Не совсем работа психолога» – скажет Татьяна, имея в виду свое участие в «Поезде надежды». Эту ее мысль в интервью, кстати, мы еще услышим. А в средине разговора я и сам пойму: про Татьяну Павлову, которую мы часто представляем как эксперта программы «Детский вопрос», можно сказать и иначе – наш наблюдатель. В поездках, когда родители приходили знакомиться с детьми, у нее и была такая задача: наблюдать, как происходит первая встреча. Я не уточнил, сама ли Татьяна определила себе такую роль, но это и не важно. Задача была.

Т. Павлова: Организовать процесс знакомства правильно тоже не всегда удается. Надо помнить про то, что мы приносим этим детям. Вот мы приехали такие прекрасные, да? Потом сказали: «Нет, что-то у него глазки пустые. До свидания!» А ему как с этими глазками жить? Поэтому мы старались сделать так, чтобы была возможность сначала этих детей увидеть где-то… ну, нейтрально. Особенно это касается детей… не грудничков (школьники и постарше).

Была история очень такая… душераздирающая как раз про мальчика-изгоя. И я помню, что мы приехали, был большой концерт, всех посадили рядами – какой-то зал у них там актовый. А мы сзади стоим. И на сцене, значит, там выступает директор, еще кто-то: «Вот, к нам приехали гости из Москвы». А потом она говорит такую фразу: «Я не могу не сказать, что к нам приехали не просто гости, а к нам приехали родители! Пожалуйста, дети, покажите себя хорошо!» Я думала, что сейчас умру. Я думаю: «Что ты делаешь?» А мы такие, там, все с бейджиками, на них же не написано, кто родитель, кто не родитель. Ну просто «Радио России» и, там, «Поезд надежды», «Детский вопрос». И вот эта вся масса – я не знаю, там человек двести, наверное – детей разного возраста, которых согнали в актовый зал, они оборачиваются: «Вы родители?» И начинают нас разглядывать. Божечки мои! И эта какая-то такая ужасная смесь и надежды, и отчаяния, и всего прочего. Естественно, это тут же повышает градус напряжения. Потому что все начинают нервничать одновременно! И родители, которые вообще-то не хотели такого ажиотажа. А я вообще не планирую никого брать, я психолог. Дети, отойдите от меня! (Смеется). Вот… Ну, как-то это сгладилось, вроде бы, начался концерт. И я смотрю, просто смотрю на детей. Примерно у нас было понимание, когда мы ехали в это учреждение… ну, кого родители выбрали. Еще не взяли направление, но уже готовы познакомиться, просто мы не успели доехать и оформить направление. И я, естественно, смотрю на этих детей, на эти родительские пары, как они взаимодействуют. И какие-то вещи из этих наблюдений потом мы обсуждаем и с родителями на собрании, что как происходило.

И вот в этот момент я вижу чей-то очень отчаянный взгляд. Отчаянный взгляд, он такой вот цепляющий, душераздирающий, очень взрослый. И по нему видно, что… «ну, я даже не буду пробо…», ну то есть «ничего не светит».

Там сидит мальчик. Пара, которая хотела мальчика, они, вроде, как-то на него смотрят, там, или не смотрят… А там кто-то рядом впереди – цыганочка с выходом, вся вот эта история. Я у них спрашиваю: «Посмотрите на мальчика!» – «Нам нравится, но нам кажется, что мы ему не подойдем». (Смеется). – «Почему вам кажется? Вы о нём ничего не знаете». – «Он какой-то сильно серьезный». Нет, там очень хорошая пара, очень они интеллигентные. И они искали ребенка такого возраста.

Потом мы, уже когда эта вся концертная вакханалия закончилась, спрашивали, а как про этого ребенка, а как про этого… «А что с этим ребенком?» Они говорят: «Знаете, у ребенка большие проблемы, у него, в общем… энкопрез». Какается он. С таким диагнозом – естественно, он изгой. Представляете, как в коллективе травят? При этом он – норма, интеллектуально сохранный ребенок. Я говорю: «А что такое, почему вы ему операцию не сделаете?» – «Ну, типа, очередь дойдет…» Ну вот мы родителям говорим: «Слушайте, вот такая история… Познакомитесь, может быть, сначала с документами, с картой? Вы вообще как? Будете связываться с этой историей?» Они говорят: «Посмотрим». И они посмотрели, говорят: «Да там, в общем-то, ничего ужасного и нет. Мы хотим познакомиться поближе». И они познакомились, и они его забрали. Забрали и вылечили. И вот они уже потом обращались, присылали фотографии, там… То есть эта проблема совершенно ушла, они сделали операцию. Там были вообще другие глаза у ребенка, и вообще был другой человек на фотографии.

Мне кажется, что вот это какое-то такое чудесное вмешательство, когда совпало. И мы туда приехали… ну потому что было видно, что вот там… такое ощущение, что человек падает. Вот он падает, на краю стоит, и ты… вот его сейчас если за шкирку не схватишь, он туда вот покатится – и всё. И мы приехали, и семья приехала… сложилось!

Корр.: Я добавлю: и вы обратили внимание.

Т. Павлова: Ну там невозможно было не обратить… Ну, я имею в виду, что моя работа – она тоже в этом, да, как песчинка (смеется) на спину слона, тоже как-то попала туда. Но я вспоминаю… ну правда, как яркую историю и как (задумывается) что-то важное.

Наблюдение 6. Ребенок, который остается без взгляда

 «Мое дело – ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их». Татьяна повторит эту мысль из культового монолога Холдена Колфилда, героя произведения, которое в русском переводе так и называется – «Над пропастью во ржи». Но потом сама скажет иначе и, ей-богу, совсем не хуже писателя Сэлинджера. «Моим делом в «Поезде надежды» была не только помощь родителям, которые ищут своих детей. Но и помощь тем детям, которым может не хватить взгляда. Вот только представьте, – добавит она. – Гости приехали в детский дом, гости уехали. Но остался ребенок, которому не досталось даже взгляда!» Конечно, чтобы этого не случилось, кто-то должен внимательно наблюдать.

Т. Павлова: «Поезд надежды» – конечно, очень важная история. Потому что она очень показательная, очень длинная. То есть можно наблюдать! (Смеется). Да? Профессия психолога иногда сложна тем, что люди приходят к нам, когда плохо. Потом им становится хорошо – они уходят. А здесь выборка большая, здесь много семей, много людей – много жизни было, когда она двигалась вот так.

Потом это любопытная какая-то, такая интересная история, когда ты можешь правда вот во всём этом срезе встречать людей по всей цепочке. И видно: вот здесь кто-то принял закон или отдал распоряжение или просто ответственно относится к своим обязанностям. Ниже по цепочке это идет-идет-идет-идет – и в конце у тебя либо санитарка, которая кричит, что всех на органы разобрали, либо наоборот, кто-то, кто говорит: «Как хорошо, что кто-то за Машенькой нашей кто-то приехал». Или: «Как хорошо! Расскажите про наших детей, давайте еще, чтобы они в семьи ушли». И это всё связано. И очень хорошо, когда регион так работает. И когда ты понимаешь, что можешь… ну вот маленьким каким-то вмешательством изменить что-то в лучшую сторону.

И это не совсем психологическая работа, потому что по канонам психологической работы я со своими клиентами не живу в одной гостинице. Но иногда важно прийти со стеклянными глазами и сказать: «Ой, а я чего-то не знаю, я правильно вообще сделала или нет…» Или: «А я чего-то испугалась. И всё так было хорошо и всё быстро, а я сейчас сижу и понимаю, что мне так страшно. Вот…» Или: «А я не знаю, вот мы сейчас все вместе – и всё здорово! А потом… вот мы сейчас до Москвы долетим, потом у меня пересадка, и мне еще 6 часов лететь. Что мне с этими детьми делать? Я боюсь, потому что я вижу, что они тут творят в поезде, в самолете (ну не знаю, там, где), просто потому что они не привыкли».

И им важно, что можно потом ко мне обратиться. Спокойно уже, когда ты дома, приехал уже, привез, успокоился. Что я никуда не денусь! (Смеется). Такая некоторая стабильность. И ребенок никуда не денется. И вот в этом во всём таком… в этой преемственности, в постоянстве, в этом тоже есть большая ценность. И для детей, у которых очень разрывы в истории. И для меня, как для специалиста, у которого тоже есть понимание своей важности, нужности. Ну то есть я понимаю, что я нормально работаю, что я приношу пользу, что я эффективна, что я что-то такое красивое и классное делаю, мне нравится. И в других условиях у меня бы не было возможности, там, это попробовать. Сроду бы я не пошла бы знакомить незнакомого ребенка с незнакомым взрослым, чтобы он его тут же забрал. С какого перепугу мне это надо? Ну а тут ты понимаешь, что сейчас у ребенка жизнь решается! Вот он сейчас вот будет так себя вести – его не заберут. Ну просто потому что он на стрессе. Вот…

Продолжение следует…

Обычно в тему семейного устройства сирот люди приходят не просто так. Чаще всего с этим связаны какие-то личные истории. Есть такая история и у Татьяны Павловой, причем она самым тесным образом связана с «Детским вопросом». Но об этом – в следующем выпуске.

А пока приглашаем вас на сайт нашего проекта. Там в «Детской галерее» и в «Листе ожидания» вы увидите фотографии и анкеты сотен мальчишек и девчонок. Все эти ребята очень ждут тех, кто сможет ответить на самый главный и самый сложный детский вопрос.