Выпуск 557
Имя Александр Гезалов в усыновительской среде на слуху. Известный общественный деятель, который помогает таким же ребятам, каким был когда-то он сам. И именно о нем сегодня наша…
ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ
ДЕТСТВО ЗА ВОРОТАМИ
Пролог
(Звучит песня Виктора Третьякова «Письмо из детского дома»)
Здравствуй, мама, это я, твой Серёжа,
Я пишу тебе из детского дома.
За окном уже стемнело, но все же
Я успею написать до подъема...
Только ночь мне пережить и осталось,
Завтра, видимо, закончится детство.
Ну а детство – будто все показалось,
Ничего мне не оставив в наследство:
Ни фамилии, ни даты, ни отчества, –
Только имя на бумажке подброшенной
И проклятое клеймо одиночества:
Нелюбимый, нежеланный, непрошенный, –
И обшарпанный забор, разумеется,
Чтоб глаза вам не мозолить сиротами,
И дорожка от ворот, чтоб надеяться:
Да я ж все детство простоял за воротами!
Ночь уходящая вслед
За собой меня позовет.
А когда наступит рассвет,
Песню мне кукушка споет
На прощание...
Глава 1. Одиночество
(Проигрыш – фоном, потом звук микшируется)
Герой нашей истории, как и герой в песне известного российского барда Виктора Третьякова, все свое детство провел «за воротами». Александр Гезалов – бывший детдомовец, знающий не понаслышке о нелегкой жизни воспитанников сиротских учреждений. Попав туда прямо из роддома, он рос в детских домах и приютах вплоть до своего совершеннолетия… Нет, не рос – выживал. И выжил!
Александру уже за пятьдесят, но он до сих пор помнит все, что было с ним там, «за воротами».
(Из книги «Соленое детство):
«… Кажется, что помню себя совсем маленьким, как ни странно, – только что родившимся, понимающим, что меня оставляют в роддоме. Я спрашиваю глазами: «Как мои дела?» – что-то белое, которому неловко смотреть мне в глаза. А “оно” все причитает: “Мама придет, мама придет…” “Белое” уже знает, что мать не придет. Знаю и я.
Уже потом, выпускаясь из детского дома, ковыряясь в “отпускных” документах, я встретил мятые строки корявой записки: “Отказываюсь от сына, потому что не могу…” Жалею, что бросил на ветер этот желтый бумажный листок, как когда-то был брошен сам. Видимо, гены – все бросать… Наверное, я тогда пожалел мать… Но по незнанию я много чего выкинул в жизни. Теперь на руках лишь одна ламинированная справка: жил в детском доме, печать. Печать на всю жизнь»…
Такая печать, считает Александр, остается в душе каждого детдомовца. Печать одиночества.
Александр: В начале своей общественной карьеры… мы ходили, значит, в дом ребенка, в больницы, где дети лежат, вот, в кроватях. Даже сама врач подходила и говорила: «Знаете, Александр, у нас, во-первых, две нянечки всего, мы ничего не успеваем. Они лежат, молчат…» Нет, как вот можно молчать тогда, когда это обыкновенное, рефлексивное действие – при-зы-вать?! Вот мой сын младший, чуть там это… он сразу орет. Они не орут! Домашние орут, а эти все поняли. И – лежат, как танки. Вот ты его на руки бери – он так даже с недоумением… И вот то, что он в год (!) понял и молчит!.. Представляете, ребенок в год понял и молчит!.. Говорит о том, что в нем уже произошло…
И потом, он когда начинает подрастать, в нем эта память, что он был одинокий, что он молчал, и к нему никто не подходил… она тоже депривационный дает момент.
Я прошел дом ребенка, прошел роддом, лежа вот так один… Значит, уже понимаешь, что ты один и нужно как-то с этим жить. И это, по сути, настраивает на постоянную борьбу. Я помню себя в четыре года, я даже помню пальто и помню отдельные фрагменты детства: мы идем строем, я себя помню… я помню, мы ходим по какому-то там месту – даже вот визуально это вижу. Помню, что мы стоим у забора – четко помню. Люди идут – я помню… тут картинка безродительская… она постоянно какая-то вот… Вот я вижу, там… забор, вот я вижу, там, листья валяются, вот я вижу тетеньку… а взаимоотношения субъектов («я-ребенок» – «родители») нету, получается провал такой.
Собственно, на детских воспоминаниях Александра Гезалова и построена его книга «Соленое детство», отрывки из которой сегодня звучат в исполнении актера Михаила Исхакова. Почему детство «соленое» – вы, наверное, уже поняли.
(Из книги):
«“Няня” повадилась ходить ночью в кочегарку к кочегару. А в качестве профилактики нашей бессонницы вместо лекарства для крепкого сна она использовала игровую резиновую лопату. Мы покорно откидывали одеяла, а головы прятали под подушки – шла “дубаска”. Лопата была такая жесткая – тогда не делали мягких, жаль… Проведя профилактическую работу, “няня”, довольная, уходила на всю ночь. А за окном темень, ветер, деревья скребутся лапами-ветками в окна… Страшно. А позвать некого. Так было всегда – некого было звать и потом…»
Там, в доме ребенка, Александр еще не знал, что в детском доме он будет вспоминать эти годы как самые светлые в своей жизни…
Александр: Я даже помню, как меня перевозили из дома ребенка в детский дом. Очень страшно. Вот реально страшно. Потому что нас засунули в какой-то автобус, в ПАЗик, рассадили, и я только слышу крик «ну все, поехали!». Зашла какая-то тетка, закрыли дверь, и мы поехали. И когда мы уже приехали в детдом, в следующий детдом, вот тут я помню все четко. Потому что там так началось все, очень жестко. То есть там-то они могли лопаткой, отдубасить, обматерить, пнуть, еще что-то, а здесь уже началось все совсем иначе.
Глава 2. Бои без правил
(Из книги)
«Когда нас выгружали и сдавали “по списку”, все воспитанники-старожилы почему-то смотрели не на нас, а на новенькие ранцы и форму. Потом я понял, что частная собственность в детском доме будет отсутствовать всегда. Все общее – значит, не твое.
Старшие девочки отобрали у нас ранцы, одежду и выдали их “дочкам” и “сынкам” – тем, кого они патронировали и таскали везде за собой, как кукол. А нам отдали их старую одежду, заявив своим “детям”, что купили все новое в магазине. Так они играли во взрослость. Взрослые проблемы решались легко: отними у чужого и отдай своему – и все дела. “Куклы” радовались. В дальнейшем эта тема “свои-чужие” всегда присутствовала в отношениях детдомовцев. Младшие делились на тех, кого опекали и кого нет».
Александр: Меня не выбрали. И все – вот этот гадкий утенок, вот это все пошло… Потом нас стригли налысо, я помню. Одна девочка там очень плакала, а старшие, которые сами прошли все эти процедуры, ей сказали: «Мы тебе волосы на голову положим, они у тебя прирастут». И она ходила с этими волосами, сверху придерживала их… Жуть!..
В своей книге Александр описывает и другие издевательства старших над младшими.
(Из книги):
«Редко когда ночью в детском доме не совершались всякие экзекуции. Я всегда ждал ночь со страхом. На день нам всегда давалось задание: достать по 20 копеек (тогда приличная сумма) для старших. Воровали все. Если не принес оговоренную сумму, ночью тебя судили. Всегда были судья, адвокат, прокурор, палач…
Как проходил “суд”. Все рассаживались по своим местам, и начинался “процесс”. Старшие играли в “судебную систему”, а мы ждали приговор. Нам, как в настоящем суде, предоставлялось последнее слово, во время которого мы клятвенно обещали принести деньги. Нам отвечали: когда принесете, тогда и простим… Пару раз меня приговаривали к повешению. Вешали почти “взаправду”, но что-то все мешало довести дело до конца…»
Но жестокими в детском доме были не только дети.
Александр: Потом в восемь лет мы пилили дрова… в детском доме, потому что там было печное отопление… Вот. И пришел директор… Он был негодяй, потом его посадили… за какие-то развратные действия, за воровство и так далее… Вот он пришел, а мы сидим… Он ко мне подошел, меня так взял за ухо и поднял! Я так… вижу рожу, а он мне говорит: «Кто не работает, тот не жрет!» и посадил меня обратно. Ну мы сразу стали пилить дрова… В восемь лет!
За свою жизнь, вспоминает Александр, ему довелось сменить около десяти детских домов, приютов и интернатов.
Александр: Я могу сказать, что некоторые детские дома были более-менее хорошие. Ну хорошие, с какой точки зрения… там не били, потому что я был чужой. А вот когда меня в последний детский дом поместили… Ну тут уже все!..
(Из книги):
«В Суздаль меня привезли поздней осенью, вечером. И я сразу же попал на “пасс-проверку”, иначе говоря – на допрос: кто, откуда, зачем, почему? Так всегда встречают в зоне.
Меня приставили к какому-то великовозрастному “паре” – для его обслуживания. Он сразу отправил меня стирать свои носки, я отказался, в результате чего появился лиловый синяк у меня под глазом, по которому мне тут же дали консультацию: если что, я споткнулся и упал… “Падать” я стал часто, как и другие одноклассники.
Детский дом – модель будущей армейской или тюремной жизни. Здесь старшие и сильные отрабатывают на младших и беззащитных технологию подавления личности. Как тут отстаивать достоинство и честь? Как и кто научит?»
Учить было некому. Жалеть – тоже. Приходилось самому искать ответы на все вопросы. И далеко не всегда ответы эти были верными.
(Из книги):
«Особые впечатления мы получали от праздников. В детдоме существовал неписаный закон: все подарки нужно класть под подушку. Приходили средние и “деробанили” их, потом все отдавали старшим. Так что к подарку у меня отношение было особое. Как-то мне подарили красивый пластиковый саксофон. Так я его разбил, чтобы другим не достался… Меня про него долго спрашивали-допрашивали, чтобы отобрать и продать, я молчал как партизан, потом сказал, что украли…»
Александр говорит, что там, за воротами, многое было как «в зазеркалье». Например, в свой день рождения младшие дети должны были сами дарить «подарки» – старшим.
(Из книги):
«3 декабря, в мой день рождения, меня выгнали ночью на улицу – отправили искать 15 копеек. Я не знал, где мне достать эти несчастные копейки, и поэтому сел в сугроб недалеко от детского дома, решил – замерзну к чертовой матери!
Домой с работы шла соседка. Она увидела меня и стала расспрашивать, что это я сижу ночью на снегу, – она знала, кто я и откуда. Я честно рассказал ей, что у меня день рождения, “подарка” для старших нет. Она дала мне 20 копеек и довела до детского дома. Ух, как я радовался, что избежал экзекуции на этот раз. Утром женщина пришла в детский дом и рассказала директору о ночной встрече. Директор вызвала меня к себе, закрыла кабинет изнутри и избила меня каблуком. Потом собрали “совет” старших, на котором меня лишили телевизора на месяц. А ночью еще хорошенько отдубасили».
Александр: То есть это все помнится, это никуда не уходит, с этим надо как-то жить. С этой вот… матрицей…
Глава 3. Свобода
Наконец настал тот день, когда ворота открылись, и Александр вместе с другими выпускниками покинул детский дом.
(Из книги):
«Перед выпуском директор собрала всех и сказала: никогда не женитесь на сироте, намучаетесь… Но мы ее уже не слушали, нам хотелось скорее на волю, на свободу, которая для многих из нас стала смертельной.
Нам выдали по двадцать рублей, сезонную одежду и отвезли в первые попавшиеся ПТУ. Воспитатель Владимир Евгеньевич Коротеев дал мне еще одну “красненькую” и пожал на прощание руку. В его глазах стояли слезы. Тогда я не понял почему, понимаю только сейчас: ему было жаль меня, что я ухожу в никуда».
Александр был уверен, что вместе с «соленым» детством закончились и все его несчастья. Как же он ошибался!
(Из книги):
«В первый же день в училище меня определили в общагу, выдали “хабзу”, продукты. Я сразу съел весь недельный запас. Откуда мне было знать, что это на неделю? Пришли старшие учащиеся, выбили дверь в комнате, пытались конфисковать еду, но получили стулом и радио по голове. Здесь, в ПТУ, я серьезно продолжил заниматься боксом и гордо носил кличку Боксер. Потом кулаки часто помогали решать проблемы не только в ПТУ, но и на флоте».
В армии, вспоминает Александр, было тоже несладко.
(Из книги):
«Когда во Владивостоке меня спросили, где я хочу служить: “над” или “под” водой, я сказал “под”. Меня засунули в барокамеру и дали три атмосферы давления. Вытерпел. Отправили в учебку.
На подводную лодку я потому хотел попасть, что там, по разговорам, дедовщины было меньше. Ошибочка вышла… И стал я торпедистом. На флоте мне было проще других. Могу сказать одно – подводная лодка очень схожа с детским домом – деваться с нее некуда».
Долгожданный «дембель» вновь подарил свободу. Но теперь Александр уже понимал: его «не ждут – везде». Бывалый моряк – в бескозырке, тельняшке и модных «клешах» – сел в поезд «Мурманск – Москва». Так бы, наверное, и доехал до столицы, но в вагоне ему в руки случайно попала газета с объявлением о приеме в Карельское училище культуры. Там же была напечатана самая важная строчка: «Предоставляется общежитие». Александр раздумывал недолго: собрал вещи и сошел с поезда…
(Из книги):
«Все три года учебы вспоминаю с благодарностью к тем, кто меня терпел. Двадцатишестилетний детдомовский мальчик чувствовал свою недотепистость, малообразованность, бессемейность, но вместе с тем желание что-то делать.
Я первым на всем курсе начал подрабатывать ночными дежурствами. Прямо со смены шел на учебу, над городом вставало солнце, а мне хотелось спать… Трудовые деньги я тратил на пластинки, еду, больше ни на что не хватало. Но это были мои первые деньги. Трудиться спасительно, хотя многие детдомовцы не желают работать, ждут подачки. А мне при таком графике еще удавалось ходить на тренировки. Я занимался футболом, боксом, теннисом. Спорт – это тоже труд. Еще в детском доме я посещал всевозможные кружки и секции, чтобы противостоять обидчикам. Меня били ночью, реже днем, днями я и рос».
Александр: Я в определенный момент себя поймал, что я… реально… такой… боец! Вот я реально боец! Я… потом, когда пошел на бои без правил – попробовать себя (а я уже занимался боксом) – я просто понял, что я перешибу этого спортсмена только одним – что я реально вот такой злой! То есть не знаниями, не опытом, а просто злостью! Потому что если человек разозлится, он уже ни боли не чувствует, он прёт! И я в определенный момент понял, что это надо в себе убирать. Потому что бывало такое, что после детского дома… мне что-то человек говорил – я бил ему в челюсть! Такая месть какая-то… в определенный момент… там, в 11 лет, в 12 лет, в 10 лет я не мог реализовать то, что реализуют дети в это время. И ты реально понимаешь, что ты отстаешь, ты отсталый! Я вот просто в определенный момент понял, что я очень отсталый человек… от домашних детей. Я, допустим, видел парня, который моложе меня на три года, но он в развитии меня обходил. И меня это злило! И я мог ему раскромсать всё, что у него там… Но потом я в определенный момент понял, что нужно либо идти по пути «убивать всех» (что большинство сирот делает – убивают всех и убиваются сами), либо затаиться, получить навыки, самообразование, чего-то достичь в жизни, вот… И уже потом выйти, сказать: «А вот он я, новый!» Вот у меня, наверное, так и произошло, что я затаился, закончил, одно, второе заведение, пятое (ну, я пять образований получил). Театральное училище, два ПТУ, университет…
Но стать таким, «новым», было совсем не просто.
(Из книги):
«Я трудился над собой и – работал продавцом, охранником, дворником, вел театральную студию, был замом в школе… В общем, написал большую Трудовую книгу. Жаль, что за нее Букера не дают».
Глава 4. Успех
Александр: Я прописку получил только в 40 лет. В 39 я получил президентскую награду – медаль «За заслуги перед Отечеством». Без прописки я получил награду! Получить награду без прописки невозможно. Как я ее получил? Первое что: я регистрировался в доме ночного пребывания каждый год как БОМЖ (у меня была такая вкладочка… ). И по этой регистрации, оказывается, можно получить награду. А у многих же это затык!.. Это не о медальке, а о будущей жизни. То есть когда какие-то трудности возникают, проблемы, их надо пре-о-до-ле-вать: «поварить» там, подумать.
Ну, например, мне негде было жить, не было жилья – я жил прям в магазине, где работал сторожем. А утром я выходил на другую работу. Я вставал, отряхивал костюм, одевался там, складывал раскладушку, и шел работать. Причем, знаете куда? В школу! Зам. директора по воспитательной работе. И никто не знал, что Александр Самедович вечером пойдет дежурить и спать в магазин!
В Карелии Александр прожил почти 20 лет, а потом переехал в Москву. И все свое время посвятил работе с детдомовцами – нынешними и бывшими. Для этого еще в 1999 году создал общественную организацию «Равновесие», которая кроме детей-сирот оказывает реальную помощь осужденным и бездомным людям, многодетным семьям… В общем, всем, кто в этом нуждается.
Александр: У нас есть такая программа, называется она «Соленая Россия»… Это такой проект, как у вас: вы едете, а мы путешествуем по всей России, чтоб как-то попытаться поменять вектор отношения к сиротам, к приемным семьям…
Рассказывая о планах на будущее, Александр не раз возвращался к своему прошлому, от которого, видимо, ему уже не уйти.
(Из книги):
«Мне часто снится мой детский дом, хотя я покинул его стены больше 20 лет назад. Сплю нервно. Во сне вижу еще живых своих товарищей, читаю, глажу свою школьную форму. Являются мучители-воспитатели, сон мой нервный, но покаянный. Моя жизнь перевалила экватор, хочется пожить для себя, но – стоит только лечь спать, как я попадаю в детский дом, и встречаю «глаза одиночества». Тут же мысль пожить для себя испаряется. Очень трудно жить по условиям, которые диктуют обстоятельства, но так честнее. Господь указал мне мое предназначение – прощать своих недругов и мучителей. Я научился любить тех, кто не любим обществом, все свое время и жизнь я отдаю им, это большое счастье – знать, что живешь не зря. Можно искать смысл жизни в материальных ценностях, но итог будет печален: ради чего и кого все это? Я же ищу своих товарищей, брожу по Интернету, размещаю фото, обращения, я готов выслать им деньги, только они б нашлись. Тишина».
Заканчивает свою книгу Александр Гезалов совсем короткой главой:
(Из книги):
«Личное, очень.
Уже сколько времени мучительно думаю: отправлять ли “Соленое детство” матери? Не знаю…»
Вместо эпилога
(Звучит окончание песни Виктора Третьякова)
Я делюсь с тобой бедою своей
Не за тем, чтобы ты меня пожалела.
Знаешь, плакать я уже не умею:
Нынче камень там, где раньше болело.
Боль в подушку вся давно просочилась,
И с годами как-то стерлась обида.
Да и жизнь меня еще научила:
Если больно – не показывай вида.
За слова меня прости, не нарочно я.
Не со зла я написал, что исправлено.
Не волнуйся, ведь письмо, как и прошлое,
Никогда тебе не будет отправлено...
Я давно тебя простил, и поэтому
Мне не нужно твоего снисхождения,
Да просто писем мне писать больше некому...
Да просто завтра у меня День Рождения!!!
Продолжение следует…
Вот такая история. И если нас сейчас слушают ребята из детских домов (а мы знаем, что среди наших радиослушателей есть и такая аудитория), пусть эта история о непростой, но состоявшейся жизни детдомовца, станет напутствием. Пожеланием не сдаваться обстоятельствам, бороться за себя и свое достойное будущее.
А внимание взрослых мы хотим обратить на наш «Лист ожидания». Там вы увидите фотографии и анкеты мальчишек и девчонок из разных городов нашей огромной страны – более 700 наших подопечных. Малыши и подростки. Одинокие и целыми детскими семьями. Все они ждут. И как знать, может быть, именно вы найдете ответ на самый главный и самый сложный детский вопрос…
