Среди людей так называемых «помогающих профессий» (врачей, учителей, психологов…) есть в ходу особый термин – профессиональное выгорание. Это когда из-за долгого стресса от столкновения с чужими проблемами, с чужим горем, из-за желания всем помочь и всё сделать наилучшим образом человек устает так, что больше не хочет никому помогать. Когда становится всё равно. И из всех желаний главное – отстраниться от мира, выключить телефон и ни с кем не контактировать. Особенно печально, если подобное случается с приемными родителями. Ведь для осиротевших детей они – нередко последняя надежда на неравнодушное отношение и искреннее внимание.

Недавно у нас состоялся разговор с приемной мамой, которая открыто сказала, что полностью выгорела…

ОСТРАЯ ТЕМА

Фотографии из семейного архива Натальи Кажаевой.

Быть многодетной мамой – это большой каждодневный труд. Даже с одним ребенком порой сложно наладить контакт, что же говорить про взаимоотношения в многодетной семье. У известной приемной мамы Натальи Кажаевой из Самары 15 детей, лишь двое из которых – кровные.

Наталья: Моя история о приемном родительстве началась где-то в 2012 году, 10 лет назад. Я очень долго думала о том, что я хочу приемных детей иметь, и вот в какой-то момент я поняла, что из «хочу» я готова перейти на стадию «могу» – когда я начала собирать документы, когда я начала глубоко изучать эту тему. И в 2013 году в мае я привезла первого ребенка. Первые шесть детей в моей семье – с серьезной инвалидностью, первые шесть приемных. Это такие диагнозы, как спина бифида, это дети с ДЦП, есть ребенок с умственной отсталостью… ну такие, достаточно сложные диагнозы. Четверо из них… ну они не являются в полной мере колясочниками, по дому они ходят пешком, на дальние расстояния передвигаются на инвалидных колясках. Когда я поняла, что с такими сложными детьми уже пора остановиться, тяжело становится, в 2014 году я взяла сразу за полгода еще семерых подростков.

Корр.: Почему вы брали в семью не просто детей из детских домов, а именно сложных ребят – инвалидов, подростков?

Наталья: Вот как-то так сложилось, что ты однажды пересекаешься с этими детьми и наступает момент, когда ты понимаешь, что этим детям семья нужна, наверное, даже больше, чем обычным. Точнее скажем, она нужна всем – независимо от состояния здоровья. Любой ребенок должен расти в семье.

Корр.: Это было чувство жалости? Или что?

Наталья: Нет, не жалость точно. Наверное, сочувствие, сострадание и ощущение, что именно конкретно этому ребенку ты можешь помочь.

Сегодня вместе с Натальей живут 11 приемных детей – от 8 до 19 лет.

Корр.: Насколько трудно вам было воспитывать детей-инвалидов?

Наталья: Ну я не скажу, что у меня какие-то есть различия в воспитании между детьми-инвалидами и детьми здоровыми физически. На самом деле, с детьми-инвалидами в моральном, наверное, плане даже легче. Среди моих детей именно те, которые с инвалидностью, с огромным чувством благодарности. Здесь больше можно говорить, насколько трудно в принципе воспитывать приемного ребенка. Когда ты уже погружаешься глубоко в эту тему, ты понимаешь, что приемные дети в подавляющем большинстве – это вообще другой мир, это дети, которые настолько отличаются от домашних детей, что трудно. Иногда бывает очень трудно. Иногда бывает невыносимо трудно.

Корр.: Расскажите, пожалуйста, о тех сложностях, с которыми столкнулись.

Наталья: Ну если начать с простых вещей, дети из детского дома настолько воспитаны в чувстве потребительства, что им все всё должны, что они не умеют ничего беречь. Три с половиной года назад мы переехали в дом, в новый, чистый, красивый. Каждая комната обустраивалась с такой любовью, с таким желанием, что дети войдут и будут жить в таких условиях. И сейчас, спустя три года, мне, например, страшно приглашать людей посторонних, потому что дом просто в состоянии разрухи находится. При том что никто не ломает ничего специально. Как это происходит, я не знаю. Но вот это вот состояние разрушения… Они настолько разрушены внутренне, что это проецируется на их какую-то внешнюю жизнь, и они просто крушат всё вокруг. Я понимаю природу этих вещей, конечно, но это раздражало.  

Наталье пришлось столкнуться не только с особенностями поведения приемных детей. Не все близкие поддержали ее решение.

Наталья: Ну мои родители были, когда узнали… были плохо. Не просто плохо, а это была вообще просто буря, шквал негатива. Мама там устраивала истерики чуть ли не до вызова скорой, что я хочу сжить ее со света. Отец сказал, что он вообще не придет к нам в дом больше, даже к родным внукам. Спустя какое-то время всё нормализовалось. Ну я не скажу, что они в восторге.

Корр.: А ваше окружение точно так же отреагировало?

Наталья: Мое окружение… Есть несколько подруг, которые просто перестали со мной общаться.

Корр.: Такая реакция вас обижала?

Наталья: Я думаю, здесь вопрос вообще не в моих детях и во мне. Я думаю, вопрос в людях. В них самих что-то… Например, у меня одна подруга очень близкая, школьная, с которой мы, там, лет тридцать дружили, у нее в жизни была такая ситуация, что ее близкие родственники… ну молодой человек погиб трагически, жена умерла, и двое детей оказались в детском доме. И я помню, что она приходила и говорила, что хочет этих детей забрать. Но потом что-то не сложилось, и она этих детей не забрала. И, возможно, когда у меня появились приемные дети, какое-то чувство вины… то, что она не сделала этот шаг, потому что это были не просто, там, дети, а это были ее родственники. Каждым из этих людей, которые перестали общаться, я думаю, движут свои какие-то внутренние мотивы. Я не думаю, что они не захотели, что «у нее там приемные дети, и мы не будем туда ходить». Я думаю, что это какая-то внутренняя боль. Но зато появилось очень много близких по духу, очень много прекрасных друзей и в интернете, с кем я могу где-то и созвониться, и пообщаться, и ко мне за помощью обращаются.

Наталья признается, что за все эти годы, несмотря на множество трудностей, никогда не жалела, что стала приемной мамой. Но избежать эмоционального выгорания ей всё-таки не удалось.

Наталья: Зачастую с нашими детьми происходит такая ситуация, что ты в них вкладываешь какую-то любовь, заботу, силы, еще что-то, но ты не видишь результата. Бывают какие-то моменты, когда ребенок вновь и вновь выдает ту же реакцию, то же поведение, и есть ощущение, что все твои усилия – вот просто как в черную дыру. Нет, эмоциональное выгорание – оно имеет место быть. Если я раньше думала, что я выпущу этих детей, возможно, еще потом возьму кого-то, то сейчас я в таком состоянии, что я этих детей выпущу и больше никогда и никого новых не возьму. Не все дети, приходя в семью, настроены на семью. У меня есть ребята, которые вышли в 18 лет и прекратили со мной общение.

Корр.: Вы больше не готовы брать приемных детей?

Наталья: На сегодняшний момент нет.

Как же не переоценить свои возможности? Ведь в этом деле важно не только помочь другим, но и не навредить себе, своей семье, кровным детям. Мы спросили у Натальи, что бы она посоветовала потенциальным приемным родителям.

Наталья: Я посоветую им очень взвесить свои силы, прислушиваться к тем, кто имеет опыт, прислушиваться к тому, что говорят в Школе приемных родителей. Потому что многие думают так: «Ну это где-то там вот плохо, а мне сейчас обязательно хороший ребеночек достанется, и всё будет хорошо». Нет, ну у меня есть, например, ребенок, который… Там вообще нет никаких проблем. Это мое счастье, моя радость. Когда у меня происходят какие-то конфликты, когда я с другими, там, ругаюсь, он просто подходит, обнимает меня, когда особенно я раздражена, говорит: «Мамочка, я так тебя люблю!». Я понимаю, что вот ради этого стоит жить и двигаться туда, куда я двигаюсь. Но, к сожалению, среди приемных детей у меня такой один. А, скажем, наверное, 10 очень сложных. И поэтому, когда в Школе приемных родителей рассказывают о каких-то тяжелых вещах, надо относиться к этому реально, с пониманием и осознавать, что очень большая вероятность, что эти сложные дети окажутся в твоей семье.

Мрачноватая картина складывается, да? И веет безысходностью. Но накануне эфира мы позвонили Наталье, чтобы предупредить ее о выходе этой программы. И знаете, что услышали?

Наталья: Могу вам дать послесловие, что в середине мая у меня будет еще один подросток.

Корр. (удивленно): Всё-таки будет?..

Наталья: Ну так вот сложилось, что всё-таки будет. Я не планировала, но так случилось. Собираю документы еще на одного.

Корр.: Просто вы так уверенно сказали, что всё, больше не будете никого брать…

Наталья: Ну вот так вот, да. Жизнь такая переменчивая! Увидела ролик про нашего самарского ребенка и решила забрать.

Что ж, значит, наша героиня нашла силы справиться с проблемами и не опускать руки. Конечно, мы желаем ей терпения, здоровья и оптимизма. А о выгорании всё-таки решили поговорить с Татьяной Павловой – детским и семейным психологом, приемной мамой и нашим давним другом.

ШКОЛА ПРИЕМНЫХ РОДИТЕЛЕЙ

Корр.: Татьяна, насколько высок риск эмоционального выгорания у приемных родителей особенных детей? Ну вот по сравнению с приемными родителями, скажем так, обычных ребят?

Т. Павлова: Вы понимаете, там нет обычных детей. Это зависит, в первую очередь, от состояния родителей изначального, то есть понимания: что я хочу, есть ли у меня силы, есть ли у меня ресурс на это, кто мне будет помогать? То есть чем более адекватен родитель на старте, чем больше у него поддержки и понимания, что у него тоже есть свои ограничения, тем меньше риск выгорания. Это касается любых детей. А что касается детей с особенностями, риск выше, потому что они требуют большей включенности. На них больше тратиться энергии, времени. Там физически может быть трудно перемещаться с ними по городу. Кого-то надо на реабилитацию постоянно возить, кого-то – ловить, чтобы он не убежал, кто-то плохо видит, слышит, то есть больше времени. Опять-таки, если ребенок интеллектуально сохранен, то выгорание, как правило, меньше, потому что с ним можно коммуницировать более-менее нормально, это всегда поддерживает родителей. Если ребенок интеллектуально нарушен, сильно нарушен, то сложнее, потому что… ну родители разочаровываются, что что бы я ни делал, ничего не меняется. Если есть убеждение и понимание, что в принципе меняется, но по-другому для этого ребенка, и его жизнь другая, отличается, и это нормально, тогда выгорания меньше.

Корр.: А можно ли избежать выгорания?

Т. Павлова: Почему нельзя? Можно как-то быть внимательным к себе, вовремя подлечиваться. Мы все устаем, мы все время от времени выгораем. Неважно – есть дети приемные, есть ли вообще дети. Жизнь такая нервная. Выгорание – это край уже, когда ты себя доводишь до состояния полного истощения. Если раньше замечать, больше о себе заботиться, то, собственно и выгорание не наступит.

Корр.: Порой родители детей с ограниченными возможностями (а я думаю, что это касается вообще приемных родителей) признаются, что они не ожидали таких серьезных проблем и жалеют о своем решении, но не возвращают ребенка обратно в детский дом из-за угрызений совести. Что можно порекомендовать таким родителям?

Т. Павлова: Ну что я могу порекомендовать? Совесть – хорошее дело. Другое дело, какая у вас совместная жизнь с этим ребенком? То есть понятно, что… ну такое разочарование – оно бывает независимо от того, здоров ребенок, болен ребенок, что с ним происходит… Родитель мог быть в плену своих ожиданий. Вот если смириться с тем, что мои ожидания разбились, погрустить, погоревать о том, что… ну вот печально… здраво оценить свои силы на будущее и попытаться понять, сколько вы времени, сколько вы сил готовы этому ребенку дать. Хорошо, что вы его не вернули, хорошо, что вы продолжаете о нём заботиться. Обычно угрызение совести – ну такое вот: либо всё, либо ничего. Вот либо он мой ребенок, и я его сделаю нормальным, вылечу – и потом большое разочарование: «Я не знала, что он такой. Он неисправимый, нелеченый. Сил у меня нет, и отдать мне стыдно». То есть, если избегать крайностей, понимать, что вы не можете сделать невозможное, вы не можете его вылечить или вы не можете его адаптировать, как вы хотели, – идите в психотерапию, работайте со своими проблемами, а для ребенка достаточно делать то, что вы можете. Ну никто не бог! Поменьше к себе претензий.

Корр.: В связи с этим задам жесткий вопрос: а в каких случаях всё-таки следует возвратить ребенка в детский дом?

Т. Павлова: Если вы чувствуете, что вы можете представлять для этого ребенка опасность физическую, если вы чувствуете, что вы не можете сдержаться и ничего вам не помогает, что вы на стадии саморазрушения, если этот ребенок представляет угрозу для других ваших детей, например, и вы не можете никак это контролировать, то стоит думать о том, что, возможно, стоит его переместить или в другую семью, или искать какую-то дополнительную помощь… ну потому что не надо доводить до смертоубийства и членовредительства.

Корр.: Мы разговаривали с несколькими родителями, у них вот как раз такие мысли возникали…

Т. Павлова: Понимаете, мысли такие – они возникают у многих родителей. Это не значит, что все пойдут возвращать. Это значит, что родителю нужна помощь, он не справляется. И очень часто, если эта помощь оказана, своевременная, то никого никуда возвращать не надо.

Корр.: Помощь психолога, психотерапевта, да? Я правильно понимаю?

Т. Павлова: Это может быть психолог, это может быть социальная работа, это может быть какая-то финансовая помощь, это может быть помощь организационная (просто надо этого ребенка возить), это может быть отдых для мамы, это может быть всё что угодно, в зависимости оттого, что там конкретно в семье происходит. Просто, когда родитель сталкивается с тем, что он один на один с этой вот историей, ничего поделать невозможно, никаких сил нету – ну естественно, инстинкт самосохранения ему говорит: «Беги! Отдай этого ребенка, беги, выживай, справляйся, ты сейчас тут умрешь». Если человек дошел до состояния «сейчас мы все умрем», может быть, надо уже как-то ему помочь. Если никого нет в округе, надо спасаться тогда, что делать…

Возврат… В нашей теме это очень тяжелое слово. Наталья Кажаева сказала, что, несмотря на все трудности, никогда даже не думала вернуть кого-то из своих детей. Но другие – думают. И бывает, что так и поступают. Кто-то не справляется с поведением детей, кто-то оказывается не в силах бороться с диагнозами (уже имевшимися или новыми). А случается, что воспитатели учреждений, куда дети в итоге попадают, только руками разводят: ребенок, мол, замечательный, и совершенно непонятно, почему его вернули. В любом случае, такое событие не проходит бесследно ни для детей, ни для взрослых.

Вот и наш новый подопечный в казенных стенах оказался не в первый раз.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

Корр.: Стас, если придут какие-то люди, например, с тобой познакомиться, ты как к этому отнесешься?

Стас: Смотря какие люди.

Корр.: Ну, например, они скажут: «Стас, ты нам понравился, мы бы хотели, чтобы ты у нас жил в семье».

Стас: У меня были такие семьи. Сначала вроде бы нормально относятся, а потом – всякое бывало.

Сейчас Станиславу 12. Он живет в одном из московских учреждений для детей-сирот.

Корр.: Ну, предположим, всё-таки придут люди. Ты станешь знакомиться или скажешь: «Нет, мне уже не надо»?

Стас: Познакомился бы. Но опять вот, наверное, месяц нормально поразговариваем – меня захотят опять взять в семью. Вот то же самое, как с теми родителями. Сначала нормально месяц, потом опять.

Корр.: Ну почему, как ты думаешь? Дело в них или в тебе?

Стас: Во мне. Характер такой себе. Если со мной по-доброму, то добрый, а если со мной по-злому, то злой.

Корр.: Ух ты! А что тебя может разозлить?

Стас: Много что. Иногда вот они бывают не правы. Еще у меня есть, но это не совсем плохая черта, если кто-то не прав из старших, я не могу это принять, то есть: «Ну и ладно», − я так не могу сделать. Я буду просто делать так, что… ну это упрямость.

Корр.: А есть какие-то черты характера, от которых тебе хотелось бы избавиться?

Стас: Да, упрямость. Я хотел бы, чтобы я был чаще всего добрым, но иногда бываю… не могу себя держать в руках.

Корр.: А, хочешь быть сдержаннее?

Стас: Да.

Корр.: А как думаешь, этому можно научиться?

Стас: Возможно.

Корр.: А что для этого нужно, как ты думаешь?

Стас: Терпение и труд – все перетрут! (Смеется).

Открытый, уверенный взгляд; жесткий ежик русых волос; крепкие, тренированные мышцы – да, пожалуй, Стас не похож на пай-мальчика. Но в серых глазах – веселье, он любит удивлять окружающих и по-детски радуется, когда это удается.

Корр.: Стас, ты животных любишь?

Стас: Да, я очень люблю панд.

Корр. (удивленно): Панд?

Стас: Да! Они очень мохнатые, пушистые и окраска прикольная. (Посмеивается).

Конечно, как и у всех, у Стаса есть недостатки. Воспитатель Ирина Евгеньевна Пожарова начала рассказ о пареньке именно с них. Впрочем, быстро сбилась…

И. Пожарова: Стас учится в 6 классе в средней общеобразовательной школе. За время учебы показал успеваемость среднюю. Сложности по математике у нас возникают, в основном. Мальчишка он такой… неглупый, но неусидчивый. Вот это ему не хватает. По характеру он очень подвижный, энергичный, неусидчивый, но очень добрый. Вот это его основное качество! Спортивный, очень любит спорт. Его, конечно, поэтому мы стараемся вовлекать во всякую деятельность. Он занимается в кружке у нас – «Морпех».

Стас: Мы там собираем и разбираем АК-47. Нас там учат боевым искусствам.

Корр.: А каким?

Стас: Самбо, греко-римская борьба.

Корр.: А что тебе больше нравится?

Стас: Мне? Рукопашный бой.

И. Пожарова: Еще он занимается шахматами. У нас уже успехи есть, в нескольких турнирах он занимал призовые места. И также он активно принимает участие в жизни центра: в концертах, в поздравлениях, читает стихи, поет песни. Принимал участие в КВН (в городском конкурсе), был капитаном команды, и мы там заняли второе место.

В день нашего знакомства Стас как раз только вернулся с очередного мероприятия.

Корр.: А сегодня ты где был?

Стас: Сегодня я был вот… «Никулинская весна». Мне там понравилось, но очень-очень-очень сильно волновался.

Корр.: Что это за «Никулинская весна»? Расскажи, пожалуйста, Стас.

Стас: Конкурс циркового искусства.

И. Пожарова (одновременно): Он проводится на базе ЦССВ имени Никулина.

Корр.: Ну а ты там выступал с каким номером?

Стас: Я? С акробатическим.

Корр.: Ты еще и акробатикой занимаешься?

Стас: Да. Я умею делать колесо, рандат, кульбит. Я фляк хочу научиться, сделать сальто. Тут само не получится такое, потому что в этом центре нету акробатических тренеров, которые могли меня научить.

Корр.: Ты хотел бы серьезнее заниматься?

Стас: Да. Очень сильно хочу.

Корр.: Скажи, пожалуйста, вот ты столькими разными вещами занимаешься, а, может быть, ты еще чему-нибудь хотел бы научиться?

Стас: Да, чтоб не только на военно-спортивные и на шахматы, хотел бы еще на футбол пойти. Я очень хороший вратарь. Мы на поле ходили летом.

Корр.: С ребятами?

Стас: Да.

Корр.: У тебя друзей, наверное, много?

Стас: В классе?

Корр.: Вообще.

Стас: Тут их очень мало, потому что… ну тут старшие своим занимаются, а я тут – как волк-одиночка.

И. Пожарова: Общение с другими ребятами – конечно, это интересно. Я думаю, вы уже поняли даже, что со старшими отношения складываются тяжело, потому что он не любит подчиняться, где-то промолчать. С ровесниками и с младшими ребятами он более-менее ровно. У него в школе появились друзья. Он идет в школу с большим желанием и очень расстраивается, если он по болезни пропускает школу. (С улыбкой). Пользуется популярностью у девочек. Ему в классе одному валентинку подарили. Уже хвалят учителя даже его, что он и там проявляет активность: в мероприятиях их общешкольных, общеклассных, там вот танец ставит сейчас на какой-то праздник им. Помогает учителям.

Ирина Евгеньевна рассказала, что, несмотря на негативный опыт семейной жизни, Стас не против попробовать еще раз.

Корр.: Скажите, пожалуйста, какая должна быть семья? Строгая, жесткая или такая демократичная?

И. Пожарова: Демократичная. Ну всё должно быть в меру: и строгость, и демократичность, и доброта. Как в каждой семье, я думаю.

Корр.: Но не авторитарная для него?

И. Пожарова: Нет, нет, нет. Авторитарность – нет. Где-то и на уступки, где-то и стоять на своем – требования такие… жесткие. Не авторитарная − это однозначно. Он будет идти наоборот в противоречие.

Корр.: Стас, а какие люди тебе понравились бы? Вот каким должен быть папа, например?

Стас: Папа? В меру строгим и в меру добрым. Чтобы еще он достаточно много мне времени уделял. Не как просто пришел такой в 5 утра, пока я сплю: «Стасик, я на работу». И его до 12 ночи нету.

Корр.: Стас, а какая должна быть мама?

Стас: Хорошая.

Корр.: Всё разрешать?

Стас: Ну в меру, опять же…

Корр.: А какой должен быть ребенок в семье?

Стас: Ну нормальный. Не перебалованный. Вот, к примеру, подходит к чужому ребенку такой: «Дай игрушку». Не так.

Корр.: Он как, должен слушаться родителей?

Стас: Да. (Грустно). Он должен слушаться родителей.

Корр.: Стас, ну а вообще – легко быть ребенком в семье?

Стас: Если ты один, то очень сложно, поверьте.

Корр.: То есть лучше, когда есть братья и сестры?

Стас: Да, примерно так.

Корр.: Много?

Стас: Ну не прям вот так, чтобы всем уделили время, кроме тебя, а потом тебя за двойки били, как у меня было один раз. Ну в меру. Человека четыре.

Корр.: Детей?

Стас: Да.

И. Пожарова: Желательно, чтобы там был папа, потому что авторитет мужчины ему очень нужен и он тянется к мужчинам, ему интересно с мужчинами. Обязательно нужен папа.

Станислав – не малыш. Не примерный мальчик-отличник. Жизнь обошлась с ним неласково, а он в ответ научился быть колючим и жестким. Стас своеволен, но добр и жизнерадостен. И он всё еще готов верить людям. Пока еще готов…