В сегодняшнем выпуске накануне Дня Победы мы расскажем о двух женщинах. И как в капле воды можно увидеть море, в их историях отразилось то, с чем столкнулись многие – и маленькие, и взрослые – пораженные неожиданным сообщением о начале войны. В этих полных драматизма женских судьбах – история великой страны.

 

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ПОМНИ ИМЯ СВОЕ

(Звучит куплет и припев песни «Ровесницы наши»)

Ровесницы наши со школьной скамьи,

Когда-то под пули шагнули в бои,

И тяжесть войны, что бедой обожгла,

На плечи тех школьниц вчерашних легла.

Припев:

Ровесницы наши, девчонки поры огневой,

Вы сделали столько, чтоб мир засиял синевой!

Вы в праздник Победы не все,

Не все станцевали свой вальс,

О подвиге вашем мы знаем и помним о вас!

Наша героиня не была на фронте, не участвовала в боях за освобождение Родины. Причина простая – мала еще была, не позволял возраст.

Эрика Германовна: 32-го года 6-го марта я родилась. На Тверской, где книжный дом «Москва». Отец был и мать, сестренка была. 8 февраля 38 года забирают отца, ночью арестовывают. Я вижу это всё: в углу стоял солдат с этой вот буденовкой. Мы с мамой ходили, как я потом спрашивала, на Лубянку и в темноте где-то там что-то передавали, она говорит: «Пойдем, о нашем папе ничего не рассказали».

Корр.: Вы знаете, почему отца-то забрали?

Эрика Германовна: Я немка, между прочим. Он приехал из Германии сюда, в Москву. Бежал-то от Гитлера вроде. Он при Коминтерне работал.

Корр.: Он кто был, журналист?

Эрика Германовна: Там написано было литературный…

Корр.: Работник.

Эрика Германовна: Д-д-да.

Корр.: Ну, то есть он всё-таки работал в какой-то редакции, да?

Эрика Германовна: Не в какой-то, при Коминтерне.

Корр.: При Коминтерне была редакция?

Эрика Германовна: Да, да. То есть это Коминтерновский работник, и мне сказали, что в этом доме все жили: там и югославы были, все вот эти вот – Интернационал. Всю редакцию ликвидировали.

Вспоминая то время, Эрика Германовна рассказывает, что арест отца стал только началом несчастий их вполне благополучной семьи.

Эрика Германовна: Потом сестра заболела… Ушла в мир иной.

Корр.: А сколько сестре было?

Эрика Германовна: Два с половиной года. Ну я понимала, что ее нет, а вот что, чего… Она уже больная была сильно-то. Поехали на Украину…

Корр.: С мамой?

Эрика Германовна: Да, с мамой. Она с Украины была. Визуально только помню, как мы поездом ехали… Но это страшно, конечно, вспоминать. Вагоны вот эти тогда были, знаете, железные такие… ну из вагона в другой вагон перейти…

Корр.: Угу.

Эрика Германовна: Железяки такие. И поручни.

Корр.: Ну да, да, да. Да.

Эрика Германовна: И это всё гремело. И вот она проходила со мной и говорит: «Может быть, бросимся?..» Ну где-то, видно, нас забрали. Там милиционер вот в белом. И я помню…

Корр. (одновременно): Угу.

Эрика Германовна (продолжает): …она сидит на стуле, а я на полу, и ее вот этот спрашивает всё. Ну а я голову на колени ей положила. Потом в Москву когда приехали, она заболела. У кого-то я была сначала в каком-то детском саду, меня одну даже оставляли, а потом меня женщина какая-то отвела в детдом. В Салтыковке детский дом дошкольный. Меньше, чем 30 человек, в комнате никогда не было.

Корр.: Так, то есть мама была жива, когда вас в детский дом отдали?

Эрика Германовна: Ну она в больнице лежала. А потом вот – через два года, считайте – она пришла. Но уже война началась. Когда нас вот уже должны были эвакуировать, я запомнила только, что я сидела на полу, кино смотрели мы в своем зале, в детдоме. В Москве тут.

Корр.: Угу.

Эрика Германовна: И она пришла. И провожала с поездом – она меня провожала. Из больницы она уже тогда вышла. Ну она психически заболела, как я поняла.

Корр. (понимающе): Конечно. Она и мужа потеряла, и ребенка.

Эрика Германовна: Но тогда, как я поняла, работать нельзя было устроиться, ничего. Женщина еще какая-то мне говорила, что в 45-м году мама умерла, в сумасшедшем доме она умерла. Но она не знала, где, чего…

Правду о гибели отца Эрика Германовна тоже узнала не сразу. Сначала ей дали справку о том, что отец скончался от воспаления легких в 1957 году. И только в 1991-м, когда его полностью реабилитировали, дочери выдали другую справку. Оказалось, отец был расстрелян 7 апреля 1938 года, то есть спустя два месяца после  ареста.

Корр.: А помните, как вас привели в детский дом? Тот день помните?

Эрика Германовна: Помню, как шла в какой хорошенькой… Шубка такая вот, и это оторочено всё, ну, а потом всё – переодели. Мама говорила, что у меня порок сердца. В детдоме в баню куда-то привели нас всех. И вдруг у меня перехватило дыхание. Меня куда-то в изолятор положили. Дали какое-то лекарство, видно. И я, значит, осталась одна там.

Корр.: Ну не обижали вас?

Эрика Германовна: Нет, там не обижали. И потом перевели… Детдом был №4 имени Горького. Там 30 человек нас девочек было. Первый класс я кончила там. И нас отправили на Истру в пионерский лагерь. Там такая красотища была, в пионерском лагере! И вот тут война началась, 41-й год. Самолеты летели и нам говорили: «Тише! Тише!». Ну, мы там, конечно, расползались. А потом приехали в Москву когда, то началась бомбежка. Нас стали в подвал, в бомбоубежище спускать всех. Уже устали мы туда бегать, в подвал. Синий свет был и заклеены окна.

Корр.: Ну да, крест-накрест.

Эрика Германовна: Да. И мы оставались, и занавески открывали. И вот там, где «Украина», там стояли бараки. А немцы… Они в метромост метили всё время. А разбомбили там все эти бараки. И я запомнила – полыхает это всё, а у кромки воды стоят вот с узлами, с чемоданами все… И потом нас погрузили в вагоны, отправили в Башкирию. По-моему, в августе, что ли, нас увезли. Тут уже какие-то были у меня стычки с детьми со всеми. Метрики мои отсутствовали, но кто-то, кто привел меня, написал, что я немка. И оказались, все до единого были репрессированные дети.

Корр.: Это называется дети «врагов народа», да?

Эрика Германовна: Да, да, да.

Корр.: Угу.

Эрика Германовна: Всегда ходила одна, никто со мной не дружил, никто абсолютно. Кто-то меня обижал всё время.

Корр.: Наверное, потому что немка?

Эрика Германовна: Да.

В Башкирии, куда переехал московский детский дом, было совсем не сладко.

Эрика Германовна: Девочки уже большие начали плакать: погибать начали детдомовские. Потом всех разделили, из Аксеново перевели в Ляхово. Как я помню, было 30 девочек и 30 мальчиков. У нас комната одна только была, 30 человек. Кровати – и тут же и учились, тут всё. Голодали. Все голодали. Через каждые полгода директор меняется: хороший, плохой, хороший… Ну, всякие.

Корр.: Угу.

Эрика Германовна: Но первая директор в Ляхове была Анна. И я это запомнила. Она отделила меня от всех, привела к себе домой. Первый вот день рождения – она мне дала кусок белого хлеба, намазанного маслом и медом. Она научила меня вышивать крестиком рисунок. Человечек сидит на травке с блюдечком, в шляпке, и самовар, и подносик, и чайничек на нём. Ну всё-всё-всё вот крестиком.

Корр.: То есть вы у нее дома жили?

Эрика Германовна: Нет, жила я в детском доме. Я потом поняла, что она меня как бы передала воспитателям. И я к каждой приходила и рисунок этот, всем одинаковый, цветными нитками (синими, зелеными, красными) наволочки, полотенца навышивала, и все передавали и подкармливали меня. Воспитательница – Нина Киселева – она меня познакомила со своими матерью и отцом, они жили от нас два или три километра, им совхоз дал пасеку. И я летом у них жила и смотрела за маленьким мальчонкой. Дед уходил в одну сторону, бабушка в другую… с коровой. В общем, у них жила (смеется) припеваючи. Но зимой всё равно уходила, потом к ним за картошкой ходила зимой. А у нас уже все учителя разбежались. И дали нам мужика – воспитателя нам сделали. Он был под Сталинградом раненый. И он стал нам преподавать географию и военное дело. Вот приклад, карты раскладывал. Почему-то никто не звал его по имени. Мы его прозвали почему-то Лелька (корреспондент смеется). Нас гоняли на картошку, на прополку вот весной. Потом собирали картошку – весь сентябрь там пропадали. Ну нас там подкармливали, конину варили, там посытнее было. Мы ходили, собирали картошку, где можно: вот везут ее по нашей дороге. Успеешь – ребята отбрасывали чего-то вот с бричек с этих… Там деревянные были дома, в Ляхове. И мы в подвале каждый свою наволочку хранили. А однажды идем из столовой, а он, Лелька, на лошадь всё вытащил у нас из подвала. Все ругались, кричали… Ну и ругайся, сколько хочешь. Его все ненавидели. Невозможно было уже.

Со мной ну никто не дружил. Я не могла понять, почему, но я боялась очень драк. Когда бьют.

Корр.: Угу.

Эрика Германовна: Очень боялась.

Там, в Башкирии, Эрика Германовна и дождалась Победы. А в 1946-м очередной директор детского дома сделал подросткам неожиданное предложение:

Эрика Германовна: …Прибавить год и отправить на работу. В Струнино. Я же не знала тогда, что 101-й километр-то.

Корр.: Что такое 101-й километр?

Эрика Германовна: Струнино. Все ссыльные там были. Все тюремщики. Владимирская область.

Корр.: Владимирская. Ну близко здесь.

Эрика Германовна: Десять человек – мы согласились и поехали. Там, в Струнино, мы спали – одеяла на четверых разрезали. И фабрика «Красный октябрь» (потом я узнала) – фабрика… шпульки вот эти снимать… Толстая нитка идет, а тут уже тоньше. И вот вата, всё набивается. Снимаешь, снимаешь, тут перед тобой тележка. Ты ее катишь (смеется), и вместе с тележкой заваливаешься. Голодные были, я вам передать не могу. В столовой нас кормили – даже не помню вот, что было. А хлеб – нам карточку давали. И нас всегда отоваривали раньше эти продавцы.

Там, на 101-м километре, девушку тоже преследовали за ее национальность. Эрика Германовна рассказывает, что без конца слышала в свой адрес обвинения…

Эрика Германовна: …Что я немка, фашистка и что из-за меня война началась. Все меня сторонились. И тут это достало меня. И я решила бежать. Села на электричку и в Москву приехала. Это ночь на первое января с 47-го на 48 год. И по Москве стала гулять. А я только знала одну дорогу – Охотный ряд и Сокольники.  Какие-то денежки у меня были. Но я вошла в магазин, а там нужно карточку. Там выйду – там елка, там, там. Много страшного, конечно, за ночь получилось. Мужик даже какой-то был, говорит: «Пошли!» Ну, я мотаюсь…

Корр.: Угу, угу.

Эрика Германовна: Видно, что я одна. Он в какой-то дом зашел и поднимается наверх. Вдруг я соображаю и убегаю. Я в метро грелась, даже не помню, чего ела. Ничего, по-моему, не ела. И я в метро заснула. И в милицию меня забрали. А у меня паспорт был с собой. И вдруг я сообразила: пошла в туалет, разорвала его и спустила этот паспорт. И меня из милиции привезли в Свято-Данилов монастырь. Всё отобрали – (всхлипывает) фотографию матери… Там была… Назвалась Ирина Ивановна Громкова. И второго числа меня спрашивают: «Хочешь на фабрику «Передовая текстильщица»? Это близко от Москвы». Ну и я согласилась. Тут на фабрике еще 105 человек в одной комнатке спало (смеется).

Корр.: 105?!

Эрика Германовна: 105! Третий этаж, входите – и 105 кроваток. Три смены и гудок – вот он, прямо. Первая смена легла, ночная пришла спать, третья досыпает там. И дальше (смеется) всё понятно.

Детство и ранняя юность, практически подростковый возраст – время, когда человек особенно нуждается в защите и поддержке. Обеспечить себе право на жизнь без постоянных нападок наша героиня смогла, лишь спрятавшись… за чужое имя. Это был шанс перестать защищаться и начать жить на равных с остальными людьми.

Эрика Германовна: С 48-го года, со 2-го января, и до 56-го, я была Ирина Ивановна. Я обнаглела, я вам передать не могу как (корреспондент смеется). Вам смешно! А я вот… что-то не по мне – вот взяла и залепила стаканом или банкой.

Корр.: Ай-яй!

Эрика Германовна: В лоб прям.

Корр.: Хулиганка!

Эрика Германовна: Да нет! Это бандитизм уже. (Все смеются). Хулиганка, какая хулиганка! (Корреспондент смеется).

Корр.: А почему вы в 56-м году не захотели больше Ириной Ивановной быть?

Эрика Германовна: Потому что мать мне говорила: «Папка был хороший». Понимаете?

Корр.: Ааа!

Эрика Германовна: И я подала на реабилитацию. И мне сказали: «Ну и что? Ну и ходите теперь с высоко поднятой головой».

Корр.: Ну то есть вы вернули свое имя?

Эрика Германовна: Да, да.

Корр. (одновременно): Отчество…

Эрика Германовна (продолжает): Так я и паспорт поменяла! И стала Эрика Германовна. Я же вернуть себе должна была всё…

После того, как Эрика Германовна смогла вернуть себе имя, ее жизнь стала немного легче. Во всяком случае, в моральном плане. А вот в материальном было по-прежнему тяжело. Изнуряющий труд на фабрике, плохое питание, совсем не комфортные условия в общежитии – все это привело к тяжелому заболеванию. Но и тут наша героиня не сдалась: она справилась с болезнью. Окрепла настолько, что смогла даже родить дочь. Поскитавшись с ребенком по чужим углам, Эрика Германовна дождалась счастливого дня – ей выделили комнату в московской коммуналке.

Вскоре удалось найти и интересную работу: освоив профессию копировщицы, наша героиня устроилась в «Моспроект» – делала там светокопии чертежей и других бумаг, необходимых для строительства. А строили в Москве тогда много. С особой гордостью Эрика Германовна вспоминает работу в Кремле – на строительстве Дворца съездов. Собственно, из «Моспроекта» она и ушла на пенсию. К тому времени дочь выросла, вышла замуж и покинула столицу.  Эрика Германовна осталась там, где и родилась – в Москве.

***

Сколько их было, детей войны, подобных Эрике Германовне? Вынужденных скрывать свое имя, свои корни... Подростками – бороться за кусок хлеба… Жить (а скорее – выживать) без поддержки семьи…

Война разрушила всё, что люди поколениями выстраивали для себя и своих близких. И послевоенная пора стала не меньшим испытанием для многих. Полстраны лежало в руинах, а нужно было строить мирную жизнь…

Героиня нашей второй истории родилась в год великой Победы, однако первые три лета жизни, скорее всего, навсегда останутся «белым пятном» для нее. Почему так получилось? Об этом следующая…

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

УРАВНЕНИЕ С НЕИЗВЕСТНЫМИ

Главное Неизвестное

Мария Емельяновна: Я ребенком стою на подоконнике. Меня держит кто-то в белом халате. Шикарный парк вижу, и по этому парку… Осеннему… Падают листья, красиво так… И уходит женщина. Эта женщина уходит, уходит. И не оглядывается. А я стою на подоконнике, и меня придерживают, чтобы я не упала, и я ей кричу: «Мама! Мама! Мама!»

О том, что она приемная дочь, Мария Емельяновна узнала лишь в 40-летнем возрасте, уже после смерти родителей. Поэтому к сюжету об уходящей в осенний парк женщине, которую так точно выхватило детское сознание, сегодня больше вопросов, чем ответов. Ведь обсудить причины своего удочерения и узнать правду о своем рождении из первых рук Мария Емельяновна уже не может: свидетелей тех событий попросту не осталось…

Единственное, что наша собеседница знает точно, это то, что все события ее раннего детства происходили на Украине, в городе Черновцы. И главная тайна в жизни Марии Емельяновны – это тайна усыновления, так строго охраняемая в ее семье.

Известное 1. Детство

Мария Емельяновна: Я послевоенный ребенок. В 45-м я родилась, в 48-м попала в семью. 48-й год – весьма для страны был тяжелым годом. Восстановление. Потом вот эта граница – Западная Украина, дележ – Румыния, Болгария, Польша. Так как у меня родители были обеспеченные, я себя обеспеченной чувствовала. Но рядом-то были всякие дети. Я их всех видела. И понимала, что… когда меня посылали: «Доченька, пойди в Управление – там хлебушек тебе дадут», –  ну там уже договоренность… Я бегу, значит, туда. Мне дают буханку белого хлеба. И мне заворачивали в газетку, чтобы никто не видел, что я несу буханку белого хлеба. А тогда не было этого хлеба – белого. Такие вот вещи я помню. Рядом девочка – она полька была – у нее не было родителей, ей было очень плохо…

О том, что я была приемным ребенком, я узнала только после смерти матери. Это было через сорок лет… Но я не скажу, что я как-то страдала. Меня учили, отдали в музыкальную школу, я радовалась жизни, ну иногда бывали, конечно, какие-то… Но я не знала о том, что я приемный ребенок и реагировала, что «ну так у всех…» Так и у меня! Ну кого-то и накажут, кого-то… может, по делу, может, и без дела, но реакции на это большой не было…

Корр.: Но в сорок лет случилось так, что вы узнали…

Мария Емельяновна): Ну получилось так, значит, что… Матушка то сюда приезжала, то уезжала… на свою родину. Это Луганск. Мне звонят, что она заболела… Я туда, конечно, рванула скорее… А оказывается, я уже опоздала. Стали смотреть ее вещи, и я нашла… Что я, оказывается – ба, так я же приемная!.. Я очень много потратила времени, всё откладывала… Хотела поехать в Черновцы, где выдано это свидетельство, и хотела всё-таки узнать, там же должна быть какая-то запись. А тут вот эти события с Украиной и попасть туда… Ну так я и осталась…

Корр.: А тянули вы… Это с чем было связано?

Мария Емельяновна: А тянула я…

Корр.: Боялись встретиться с правдой, или?..

Мария Емельяновна: Нет-нет, я ничего уже не боялась. Когда я узнала, я написала маминой фронтовой подруге. Но ее фронтовая подруга мне сказала: «Машенька, не надо, не трогай то, что было. Как ты есть под своей фамилией, так и живи! Я только единственное знаю, что твоя мама никогда не рожала», – это еще раз подтвердило, что я не мамина дочка. А чья? Бабушка, племянница, сёстры – вот молчали, как партизаны… И до сих пор молчат.

В детстве маленькой Маши были «доброжелатели», которые пытались рассказать историю ее появления в семье. Но даже несмотря на это, тайна всё равно долгое время оставалась тайной.

Корр.: Когда вы обнаружили, что вы не родной ребенок, вы помните свои впечатления?

Мария Емельяновна: Как-то не очень. Потому что много по жизни было так… Как-то меня, значит, бабка назвала, что я подзаборная. Вот в  пылу как будто.

Корр.: А, ну это какие-то соседи, «добрые люди»…

Мария Емельяновна (одновременно): Да-да-да! И я прибегала к матери и говорила: «Мам, ну почему она меня назвала?» – «А не обращай внимания, она и меня называет подзаборной!» Конечно, если бы я знала, что я не родная дочка, я бы реагировала более болезненно. Потому что, когда ты знаешь, что тебя обидели, потому что ты не родная – вот это больно.

Вопрос о тайне усыновления довольно спорный. Однако наша собеседница так не считает:

Мария Емельяновна: В моей жизни тайна усыновления сыграла, я считаю, положительную роль. Потому что, если бы я знала, мне было бы, наверно, гораздо хуже.

Корр.: Вот с высоты прожитых лет, как вы относитесь к тому, что… вот хранить тайну усыновления или всё-таки рассказывать ребенку?

Мария Емельяновна: По моему опыту я бы сказала, что лучше хранить! Это травма для любого ребенка, это больно очень переживать. Вот для меня так. Может быть, я не права… Это просто мой опыт.

Корр.: Давайте порассуждаем: а если ребенок найдет документы или появится вот такая «добрая» женщина…

Мария Емельяновна (одновременно): Ну, это вынужденно уже. Тогда уже надо как-то строить отношения… Это сложно, это больно, это человеческая душа…

Среди журналистов «Детского вопроса», которые сами являются приемными родителями, утвердилось единогласное мнение: хранить тайну усыновления не стоит. Однако и судить категорично, конечно, нельзя – ведь то, что есть благо для одного, может послужить серьезной травмой для другого…

Неизвестное 1: Отношения

Приемные родители Марии Емельяновны – участники Великой Отечественной войны. Пройдя все тяготы фронта, они остались вместе – однако отношения в семье все же были непростыми.

Корр.: Матушка была сурового нрава. Это был ее общий склад, или просто она как-то…

Мария Емельяновна: Общий склад. У меня не было ласки. Я бегу: «Мамочка, мамочка, идем!» – «Что за телячьи нежности…» Но, тем не менее, вот когда она видела своих племянников, то она с племянниками мягче. Она их ласкала, нежила. Вот это меня как-то осаждало всегда. Фронт, он же никого не делает добреньким. Когда люди видят столько зла… Ей очень много досталось всего… Война-то остается война. Они прошли войну! Это же очень страшно было! Отец мало рассказывал. А мать потом уже много рассказывала. Киев несколько раз брался – то Красная Армия, то немцы. И вот когда очередной раз освободился Киев, они и встретились. Была бомбежка. Они не успевали уже выскочить из здания. Они: «Вот мы обнялись в одном углу… Погибать – так вместе! Всё, больше мы расставаться не будем!» В общем, у них любовь была… В 45-м году закончилась война, и отец рассказывал, как он стрелял в День Победы из всех этих своих – чего там у него было.

Корр.: Вот ваша мама – на фронт она, наверное, попала девчонкой совсем?

Мария Емельяновна: Нет. У меня отец, значит, пятого года рождения. А мать – тринадцатого года рождения. То есть они немолодые были. И поэтому, конечно, они хотели ребенка. Может быть, папа хотел больше ребенка, а мама  не хотела потерять папу. Вполне возможно. Не очень большая любовь была ко мне. Потому что в свое время, вероятно, война помешала ей родить, и она меня… вынуждена была, наверное, взять. Это утверждать я не могу. Но, тем не менее, она долг выполнила.

Корр.: Как военный человек?

Мария Емельяновна: Да, как военный человек. Поэтому я за это ей благодарна. Я хочу сказать, что я отца больше любила. Потому что у него было больше нежности ко мне. Он был настоящий мужчина. Его на работе все любили. Он когда уже ушел в отставку, с ним приходили, советоваться, его уважали. И он никогда не мог позволить не сдержать своего слова. И, в общем-то, он умер очень скоропостижно, потому что он в райкоме партии защищал своего… Он был секретарем коммунистической партячейки. Товарищ поехал в отпуск, и у него украли пиджак, а в пиджаке был партийный билет. И его хотели исключить из партии за это. Бывает всякое в жизни. За что?! А тогда же это было – «ну как это так – лишиться партбилета?» И отец его защищал. Он так сильно переживал, переволновался…

Корр.: Вот ваша мама – она, получается, не могла с собой никак договориться?

Мария Емельяновна: Вероятно да. В любом случае, я им благодарна. Я же не знаю, где я была…

Корр.: Тем более после войны, в такое время…

Мария Емельяновна: Была ли я в больнице, была ли я в детдоме, была ли я в какой-то семье… Я не знаю! Я не помню. А так меня выучили, вырастили, дали образование. Да, были какие-то нехорошие моменты в жизни, но я в любом случае благодарна родителям. Благодарна, потому что… Я не знаю, как бы моя судьба сложилась, если бы они меня не взяли. Правильно ведь? Просто не знаю!

Известное 2: Судьба

Сознательная жизнь нашей героини – это блестящая творческая биография. Благодаря родителям и их вниманию к увлечениям дочери, Мария Емельяновна получила прекрасное музыкальное образование, стала участницей Государственной академической хоровой капеллы имени Александра Юрлова. Капелла выступала во всех республиках Советского Союза, срывала овации в залах многих городов мира…

А для маленькой Маши первые аплодисменты прозвучали еще в раннем детстве.

Мария Емельяновна: Первое мое выступление было очень смешным. Мы провожали отца куда-то, пошли в ресторан. И там играл оркестр. Мне, наверное, было 4-5, вот так. Это я сама уже помню хорошо. Я, недолго думая, пока они там сидят за столом (мне же не интересно, о чём они там говорят), я поднимаюсь на эстраду так это гордо и говорю: «Я петь буду!». Мои родители чуть со стульев не попадали (смеется). И все замолчали. Ну артистка растет!

Корр.: И артистка выросла!

Мария Емельяновна (со смехом): Артистка выросла! Я еще в школе много пела. Участвовала в постановках. Была детская опера «Гуси-лебеди», и я была Машенькой. Я участвовала в опере «Евгений Онегин», это мне очень нравилось, безумно нравилось! Я все оперы знала наизусть, я могла стирать белье и петь все оперы за всех абсолютно. Ну а потом я приехала в Москву, поступила в училище консерваторское…

Корр. (одновременно): А родители как-то повлияли на ваш выбор?

Мария Емельяновна: Родители… Ну у меня уже папы не было. Мне было 15 лет, когда папа ушел. Матушка не очень это одобряла, но поняла, что становиться на пути нет смысла.

Неизвестное 2: Вопросы взрослой Маши

Конечно же, Мария Емельяновна благодарна родителям за полноценную жизнь, за свободу выбора профессии… Однако у нашей героини осталось к ним много вопросов.

Корр.: Вы узнали всю историю своей жизни, когда уже не было ни мамы, ни папы.

Мария Емельяновна: Да.

Корр.: И обсудить с ними вам это не удалось…

Мария Емельяновна (одновременно): Я не могла с ними обсудить…

Корр.: Какой бы главный вопрос вы маме задали?

Мария Емельяновна: Откуда они меня взяли? Из детдома ли, или из больницы? Или еще из каких-то обстоятельств?

Корр.: И почему именно вас? Может быть, там…

Мария Емельяновна (одновременно): Да. И почему именно меня… Я, конечно, бы этот вопрос задала.

Решение уравнения

Рассказывая о своей певческой карьере, о работе в капелле Юрлова, Мария Емельяновна подчеркивает, что все те искренние, живые эмоции, которые окружали и окружают ее по сей день, и есть компенсация за недополученную в детстве ласку.

Корр.: Ваша семейная история – это счастливая история, правда?

Мария Емельяновна: Относительно спокойная. Я бы не сказала, что счастье – ах, прямо ушатами (смеется), но… Нормальная! Нормальная человеческая жизнь! На обстоятельства не будем сетовать…

Корр.: Вы как относитесь сейчас к удочерению, к усыновлению?

Мария Емельяновна: Очень положительно! Когда у меня сын вырос, я работала, у меня была такая мысль. Это такая большая ответственность. И, вероятнее всего, всё-таки сдерживала материальная сторона вопроса. Потому что ты понимаешь, что ты должен дать ребенку всё, а ты не можешь. Дети все разные. А если – вдруг! – ошибешься? А если не найдешь контакта? Но я считаю, что усыновлять надо. Потому что детский дом есть детский дом. Они неприспособленные к жизни выходят оттуда. Жалко. Очень мало кто выбивается.

Корр.: Любой детский дом? И послевоенный, и современный?

Мария Емельяновна: Любой.

Продолжение следует…