Выпуск 491
Следите ли вы за судьбами подопечных вашего социального проекта? Этот вопрос нам задают регулярно – и коллеги-журналисты, и радиослушатели, и посетители сайта или страниц «Детского вопроса» в соцсетях. Ответом может служить наша любимая рубрика, которая тоже регулярно выходит в нашем радиожурнале.
МАЛЕНЬКИЕ РАДОСТИ
С Лерой и Владиком мы познакомились осенью 2016 года. Произошло это в одном из детских домов Магнитогорска во время челябинского рейса «Поезда надежды». Владу тогда было 10 лет, а его старшей сестре – 14.
Лера очень любила собак, собиралась связать с ними свое будущее, даже ходила в кружок кинологии. И очень сблизилась с руководителем этого кружка. Елена Владимировна никогда не планировала стать кому-то приемной мамой. Но так прикипела к любознательной и энергичной ученице, что после серьезных раздумий всё-таки решилась и оформила над ней опеку.
Год назад Валерия стала совершеннолетней. Интересно, как дела у нее и Елены Владимировны?
Елена Владимировна: Мы всё это время с ней прожили бок о бок. И Леру мы отдали замуж. Она вышла замуж месяц назад.
Корр.: Ух ты!
Елена Владимировна: Так что она теперь сама создает свою семью. Партия у нее хорошая.
Корр.: С молодым человеком знакомила?
Елена Владимировна: Она ничего не скрывала, она познакомила меня сразу же. Буквально, там, на второй-третий день их знакомства.
Корр.: Понравился вам?
Елена Владимировна: Да! Он мне показался достаточно таким надежным.
Корр.: Лера, как ты быстро! Только восемнадцать исполнилось, уже замуж. Не торопишься?
Лера: Нет. У меня просто муж постарше. Скорее, он торопится.
Корр. (смеется): Понятно. Всё хорошо у вас?
Лера: Да.
Корр.: Ну замечательно! Мы желаем счастья молодой семье!
Лера: Спасибо.
Елена Владимировна: Спасибо. У нас с Лерой всё замечательно, хорошие отношения очень.
Лера: Да. У нас вообще идеальные отношения.
Елена Владимировна: То есть у нас как была наша семья, она так и есть. Ничего не поменялось. Как вот она ко мне пришла и уже теперь свою семью строит… ну мы с ней как были, так и есть. В отношениях таких же – мамы, дочки.
Корр.: Ну замечательно. А учится она, как хотела, на кинолога? Или другую профессию выбрала?
Елена Владимировна: Нет. Она выбрала другой путь. У нее очень пытливый ум, и очень она хороший аналитик, по сути. И она выбрала юриспруденцию.
Корр.: Лер, а почему юриспруденция?
Лера: Ну как-то мне интересно очень стало. Оказывается, мы очень многих вещей не знаем. Свои права, свои обязанности. И так далее. Изначально у меня, конечно, были сомнения. Я, такая, думаю: «Я поступлю, если не понравится, заберу документы, пойду куда-нибудь в другое место учиться». Но как-то это так затянуло… и очень нравится.
Елена Владимировна: Она учится в колледже. Не знаю, как там дальше. Будет ли, не будет высшее образование получать – это уж как жизнь сложится дальше. Потому что семья есть семья. Может быть, они, там, детьми быстрей обзаведутся, чем образованием.
Корр.: Возможно.
Елена Владимировна: Пока о детях они не думают, просто строят быт. Ну я надеюсь, что она не повторит ни в коем случае ошибки своих биологических родителей.
Корр.: Будем надеяться, да. Ну она – разумная очень девочка.
Елена Владимировна: Она ответственно очень к этому подходит. Мы разговариваем так, по-женски-то, уже делимся. Интересны же ее мысли там какие-то. Ну сейчас она прям такая вся хозяйка-хозяйка из себя. Я прям смотрю, радуюсь. Даже те качества, которые я в ней пыталась здесь, у себя привить и требовала этих качеств, не могла добиться от нее… ну некоторого порядка там, в своей комнате… Она сейчас там у себя командует парадом – будь здоров! (Корреспондент смеется). Она не то что жалуется, рассказывает: «Вот, ты представляешь!» Я говорю: «Не поверишь, представляю! Мне это какую-то девочку напоминает одну. Не знаешь, какая девочка всё время ела, например, у себя в комнате в койке? (Корреспондент смеется). Не знаешь? Пока посуда не кончится, например, на кухне, у нее не было даже необходимости унести из своей комнаты». Я говорю: «Ну вот, тебе обратка прилетела». (Корреспондент смеется). В общем, она там сейчас воюет, конечно. Но ничего, пусть.
Корр.: Ну вот, как раз сейчас и вспомнится всё, чему вы ее учили.
Елена Владимировна: Она мне об этом и говорит. Она говорит: «Это, похоже, бумеранг». Ну ей нравится вести хозяйство, у нее там чистота, порядок. Я вот несколько раз у них была в гостях. Там, конечно, всё хорошо…
А что же брат Леры, Владик? Идти в семью вместе с сестрой – так сказать, за компанию – мальчик не захотел. Он мечтал, чтобы нашлись родители именно для него – те, кому он понравится сам. И два года назад, когда Владу уже исполнилось 12 лет, он покинул казенные стены и уехал в другой регион, к своей новой семье. Вот только недавно его анкета снова появилась в банке данных о детях-сиротах. Вернулся в детский дом и еще один наш подопечный – 13-летний Дима из Хабаровска. Мы выяснили, что случилось.
Корр.: Лера, ты продолжала общаться с Владиком, когда его в семью забрали?
Лера: Когда его забрали, я связь с ним потеряла. Потому что ему сказали, что я не захотела, чтоб его забирали в семью, и он сим-карту поменял, сказал, не хочет общаться. А она сказала: «Раз не хочет – значит, не надо. Я не дам тебе номер, вот разговаривай со мной».
Корр.: Странно очень. До этого же вы общались.
Лера: Ну да. Но то, что он не хочет общаться, я знала только с ее слов. Ну мы какое-то время не общались. Потом как-то начали. Скорее, больше даже, когда его захотели вернуть… первая такая сложная ситуация возникла у них. Мы начали общаться.
Корр.: А из-за чего там возникли сложности, не знаешь?
Лера: Ну, у всех версии разные. Как по мне, это просто недопонимание из-за большой разницы в возрасте.
Корр.: А, там пожилые родители, да?
Лера: Ну да. Опекун была ровесница нашей биологической бабушке. Мне кажется, это сложно. Возрастной вот этот барьер – он им не давал нормально общаться: у него свои взгляды, плюс вот у него возраст сейчас такой.
Корр.: Подростковый возраст начался, и начались сложности, да?
Лера: Да. Она была, видимо, не готова.
Корр.: А что, у нее до этого детей не было, не знаешь?
Лера: Нет, у нее дети есть. Но, во-первых, у нее взрослые дети, которые понимают ее. Плюс они мусульмане, то есть там вообще другое воспитание. Мне кажется, и Влад был не готов. В детском доме к нам всегда очень хорошо относились. С нами разговаривали, какие-то чуть проблемы – психологи с нами общались. Не было такого, что вот нам сказали, и мы должны сразу сделать. Если мы что-то не делаем, с нами пытались поговорить и договориться. А у них, видимо, так было не принято. Там же жестко всё очень. Ну то есть она не будет ему два раза повторять. Если он с первого раза не понял, это его личные трудности. Плюс, у него очень характер сложный. Вот если ему сказать: «Иди и делай», – ну а для чего он это будет делать? Он должен понять, для чего ему это нужно делать, чтобы сделать. И я считаю, что вот такие фразы, как «кому ты там нужен?» – вообще не позволительны в общении с ребенком.
Корр.: В общем, да. А что, ему так говорили?
Лера: Ну да. Он говорит: «Ну вот а че хорошего, если она мне постоянно… я че-то не делал, она говорит: «Ну, значит, вернешься в свой детский дом, и кому ты там нужен?»
Корр.: Ну, это обидно, конечно, очень.
Лера: Да. Он говорит: «Изначально, когда я был один ребенок, всё было нормально. Потом появились младшие дети, и я стал, как это… нянечка.
Корр.: То есть ему стали поручать заботиться о младших?
Лера: Ну да. Он говорит: «Я еще свои уроки не сделал, уже надо чужие делать. Я – говорю – че, учитель?»
Вероятно, именно с этого в семье начались конфликты. И их становилось всё больше. Поняв, что не справляется, приемная мама Владика сама позвонила Лере – возможно, надеялась, что та как-то повлияет на брата. Правда, времени на это женщина, по сути, не оставила.
Лера: Наверное, спустя пару недель, его как только привезли, мне позвонили с опеки. Я сразу приехала. Ну, она же никого не предупредила, его опекун. Она просто села и привезла его. Я говорю: «А че, так можно было?» Видимо, оказалось, что можно.
Корр.: То есть просто в отдел опеки привезла?
Лера: Ну да. Просто из другого города привезла и сказала: «Вот, я вам его привезла, забирайте». Оставила документы, забрала у него сим-карту, забрала у него всё, что она ему купила, и сразу же уехала. Для меня это очень странно было.
Корр.: Н-да…
Лера: Вопросы появились у всех, не только у меня – и у опеки. Я думаю, может, к лучшему, что она его вернула. Потому что… ну это не нормально. Ну, наверное, для меня это было непонятно в силу моих хороших отношений с мамой. Не знаю… Я съездила, его же в больницу положили.
Корр.: Ну да. Сначала же на обследование кладут.
Лера: Вот я в больницу ходила. И потом он мне позвонил, сказал: «Меня всё, выписывают». Я собралась и поехала. К нему тогда не пускали, но меня пустили. Он мне: «Вот, так-то вроде у меня сейчас всё в порядке». Ну, понятное дело, ему сейчас не очень комфортно.
Корр.: А Владик что вообще говорит по этому поводу? Он расстроен или…
Лера: Он, если честно, рад. Я говорю: «Ну ты чего? Как?» Он говорит: «Ой, я рад, что я вернулся. Я лучше поживу здесь, потому что ну невозможно».
Можно ли было предвидеть такое развитие событий? Были ли какие-то тревожные «звоночки» при знакомстве Владика и тогда еще кандидата в опекуны?
Сотрудница детского дома: Ну нет, конечно. Всё было хорошо при знакомстве. А в процессе, видимо, какие-то проблемы возникли. Ну не справился опекун просто.
Это нам ответили в детдоме, откуда два года назад Влад уехал в приемную семью. А что скажет сестра мальчика?
Корр.: Лера, а когда его забирала эта семья, ты не знаешь, они нормально общались? Всё хорошо было?
Лера: Ну как-то быстро. Я узнала, что ему делают документы. Мы как-то общались, общались с Владом. А тут он – хоп, и уехал. Такая, думаю: «Странно. Как вот так быстро? У нас с мамой очень долго всё было».
Может быть, в этом и дело – знакомство и оформление опеки прошли слишком быстро?
Но вот у Димы из Хабаровска всё начиналось по-другому. Ему тоже было 12 лет – столько же, сколько и Владику, когда тот попал в семью. Однако, по словам Елены Бондаревой, руководителя службы жизнеустройства детского дома, приемные родители забрали Диму далеко не сразу.
Е. Бондарева: У них было не спонтанное решение. Они к нему присматривались несколько месяцев, посещали. Мы работали с семьей, и семья его в гости брала. И сложились отношения между старшей их дочерью и Димой. Там была взрослая дочь, но она уже самостоятельная девушка. И у них были достаточно хорошие отношения.
И всё-таки после года в семье Димка вернулся в казенные стены.
Е. Бондарева: Официальная причина – это нарушение здоровья опекуна.
Корр.: То есть невозможность дальше нести обязанности…
Е. Бондарева: Да, дальше осуществлять опеку. Но есть и причины другого характера – например, психологические причины. Дети растут. Подростковый возраст – он достаточно сложный. Дети, пережившие много травм жизненных, возвратов, они достаточно сложно всё-таки адаптируются в семейных системах. Это не первый возврат в жизни Димы.
Корр.: Да. Его бабушка вернула.
Е. Бондарева: Да. У него было несколько возвратов в жизни. Потом, не всегда у опекунов ведь реальное ожидание от приема ребенка в семью.
Корр.: Ну да.
Е. Бондарева: Любой взрослый человек хочет получить то, что он хочет. И не всегда готов как-то гибко адаптироваться к разным ситуациям, какие случаются. Дима – он тоже достаточно импульсивный мальчик, и опекуны не были, может быть, готовы к проявлениям различного рода: там, сквернословие, агрессивные выпады, которые бывают. Потом, у него близкий родственный круг – это все живые люди. И мама, и бабушка, и сестра, и тетя, и дед. И они все в отношениях с этим ребенком, пусть не регулярных, не совсем правильных, хороших и заботливых, но они как-то присутствуют все в его жизни. А приемному ребенку это очень мешает адаптироваться к новой семье, полюбить новых родителей.
Елена Анатольевна считает, что и опекуны зачастую не готовы к реальной жизни с приемным ребенком. Они ждут от детей благодарности, любви, послушания и подчинения. Но ведь сироты могут и не иметь такого опыта. Ребята просто не умеют еще жить нормальной семейной жизнью. А прошлый год добавил и дополнительные трудности.
Е. Бондарева: Сейчас вот послепандемичный синдром. Я все-таки преподаватель университета, и мы ведем разные исследования. Он очень аукается вообще в замещающих семьях. Количество возвратов сейчас просто резко возрастает.
Корр.: Вот именно после периода, когда…
Е. Бондарева: Периода самоизоляции, да. Потому что семьи были закрыты, и есть внутренний, семейный стресс, который семья, на самом деле… У них в семье тоже случилось, что у них заболел супруг достаточно тяжело по сердечно-сосудистой хирургии. Его оперировали.
Корр.: Ого.
Е. Бондарева: То есть были определенные переживания в семье. И семья нуждалась тоже в эмоциональном, поддерживающем состоянии. При возвратах всегда есть такая закономерность, есть такая точка невозврата в отношениях… когда родитель… вот вдруг что-то в нём такое ломается, и он перестает мириться, например, когда его оскорбляют, когда ребенок уходит, и всё остальное.
Корр.: Ну вот у них когда такая точка случилась? Он сбегал, он что делал?
Е. Бондарева: Нет, он не сбегал. Но он очень конфликтно вел себя в семье, когда, как в любой семье, начинаются от родителей требования – хорошо учиться, выполнять домашние поручения… Ну, такие дети – они тоже с определенными особенностями. Приходя в семью, они все настраиваются на… ну на жизнь-подарок.
Корр.: Ну да, либо бесконечно проверяют – ты меня отдашь, или не отдашь?
Е. Бондарева: Да. Вот эти вот потребности не реализованные – в принятии. Ребенок любым способом стремится, чтоб его приняли. Но правильным способом он не умеет это делать, у него просто этого в опыте нет жизненном. Потому он как может, это делает. Вот эти вот конфликты обостренные, они начали происходить в первую очередь между старшей дочерью и Димой. Потому что она стала вступаться за родителей. Ну здесь как сказать? Никто не виноват на самом деле. Потому что у ребенка просто есть такой опыт жизненный. Что если это конфликт, то это конфликт с матом, с оскорблением, с киданием стульев. Такая вот активность очень высокая в ситуации конфликта. Поэтому она, на правах дочери, как-то стала заступаться за родителей. Ну, что он несправедливо их обижает, что они столько страдают. Ну и вот это вот были первые, начальные такие вещи.
Корр.: С точки зрения такого… ретроспективного анализа, вот тогда не предвещало что-то беды? Когда они познакомились…
Е. Бондарева: Вы знаете, никто не Бог. Ни родители не Бог, ни специалисты службы, ни психологи. Вообще вот спрогнозировать какие-то вещи… Мы ведь все очень разные. Поэтому, как семья себя поведет в ситуации стресса… Произошло наложение нескольких стрессов. Болезнь супруга сначала, далее болезнь самого опекуна. Достаточно сложный у нее был тоже диагноз, требующий оперативного вмешательства.
Корр.: О-хо-хо.
Е. Бондарева: Потом, всё-таки год – он же адаптационный, и самые тяжелые периоды наступают – это вот восьмой-двенадцатый месяц нахождения ребенка в семье. И хотя опекуны и учатся, и знают, и стараются, как говорится, соломку постелить к этому периоду своих отношений с ребенком, как-то по-другому, легче относиться… Кстати, люди, которые более вдумчиво, ценно относятся к человеческим отношениям… Может быть, какая-то бы семья и легче отнеслась к тому, что он не совсем хорошо учится, не совсем выполняет всё, что требуется в семье. Ну, есть, да и есть такая ситуация. Но вот эта семья – она не смогла. Опекуны – они достаточно стойкие люди, потому что он у нас был в другом городе под опекой. Они были на сопровождении, мы поддерживали связь с семьей. И воспитатели, и психологи. Это важно опекуну, важно ребенку. С одной стороны, это играет и отрицательную роль, потому что в любой ситуации конфликта, когда ребенку, может быть, где-то нужно и правда наступить на горло своим хотелкам, у него вдруг включается, что я хочу уйти туда, где мне было хорошо. А в детском доме – ну… хорошо.
Корр.: То есть первая фраза о том, что «верните меня», прозвучала именно от Димы?
Е. Бондарева: У них были разные фразы, на самом деле. Было очень конфликтов много. И Дима сам инициировал возврат.
Вы заметили интересное совпадение? И Влад, и Димка, находясь в семье, считали, что у них есть надежный путь отхода – вернуться в детский дом. И возникает непростая ситуация: с одной стороны, конечно, замечательно, что для ребят там создали комфортные условия, а с другой стороны… Встроиться в семью они не сумели, а в 18 лет детдомовская жизнь закончится и начнется самостоятельная. С каким же багажом они вступят в нее? С неспособностью налаживать отношения и мирно разрешать конфликты? С привычкой, что окружающие должны подстраиваться под каждое их желание?
Конечно, это не призыв заводить в детских домах казарменные порядки и создавать там невыносимые условия – чтобы «лишь бы куда, только б оттуда». Не надо впадать в крайности. Но что-то с этим делать надо. Возможно, окажись они сразу в подготовленной приемной семье – скажем, под предварительной опекой, минуя приюты-детдома – сценарий их жизни в новой семье был бы иным…
И еще. Да, сироты – очень сложные, часто конфликтные, битые жизнью дети. Но они же не родились такими и не сами себя такими сделали. «Подранками» эти ребята стали при активном участии взрослых. В том числе – и тех, кто взял их в семью, а потом вернул.
Лера: Ну вот мне кажется, если появятся родители, которые захотят взять Влада, им будет еще сложнее, чем вот первому опекуну. Потому что… ну это предательство своего рода. Ты забираешь ребенка, а потом возвращаешь. Тут некоторые люди животных вернуть не могут, а это же не котенок. Ну как так просто?
У каждой медали, как известно, есть две стороны. В непростом вопросе возвратов дело обстоит так же. Одну сторону мы рассмотрели. А сейчас мы вам расскажем про вторую.
Когда приемные родители возвращают ребенка обратно в детский дом, общественное мнение, как правило, на стороне бедного сироты, записывая опекунов чуть ли не в предатели. И хотя мотивы такой негативной оценки понятны, всегда ли она справедлива? История жизни 17-тилетнего бывшего детдомовца Алексея доказывает, что в этой теме не всё так однозначно.
Корр.: Леш, ты в каком возрасте попал в детский дом?
Леша: В 3 года. От меня отказалась мать. Потом в 5 меня забрали в приемную семью. И потом уже в 14 лет я опять оказался детском доме.
Корр.: Ты помнишь, как тебя забирали в приемную семью?
Леша: Какие-то моменты помню, какие-то – нет. Помню, как приехали родители, сказали, что мы его забираем. Мне собрали вещи, и я уехал на машине с ними.
Корр.: Я так понял, ты жил в приемной семье 9 лет?
Леша: Да. Где-то так примерно.
Корр.: Что из себя представляла эта семья?
Леша: Папа, мама, брат, бабушка, дедушка.
Корр.: Ты их называл мама, папа?
Леша: Ну да.
Корр.: Они сами это просили?
Леша: Я так захотел.
Корр.: Тебе, Леш, в этой семье нравилось жить?
Леша: Ну как-то… Семья была прикольная, классная. Они были добрые. Летом мы выезжали на дачу. Там было классно. Хорошие впечатления. В каждой семье… ну типа свои проблемы. Ругают когда.
Корр.: Тебя ругали, я так понял?
Леша: Меня ругали, да, а могли похвалить. Были моменты, когда они могли поругать за плохое поведение, за плохие отметки, за школу.
Корр.: Это за дело было?
Леша: Я считаю, что это было за дело.
Корр.: Скажи, пожалуйста, а тебя физически наказывали?
Леша: Нууу… Было пару раз ремнем, да.
Корр.: А что случилось?
Леша: Я просто пререкался с учителем, учительница позвонила родителям и сказала, что, типа, так-то, так-то. Родители уже приняли вот такие меры наказания.
Корр.: А какие отношения у тебя были с твоим приемным братом?
Леша: С приемным братом у меня были хорошие отношения, несмотря на то, что он меня был старше.
Согласитесь, в словах юноши нет ничего вопиющего. Обычная жизнь и обычные проблемы обычной семьи. Есть и свои плюсы, и свои минусы. Всё – как у всех. А ведь не секрет, что в некоторых семьях, в которых живут только кровные дети, порой происходят более страшные для ребенка вещи.
Корр.: Леш, а вот теперь объясни мне, пожалуйста, я, честно говоря, немножко не понимаю. Вот ты говоришь… ты прожил там 9 лет, тебе там нравилось, к тебе, хоть и наказывали, относились хорошо. Что же случилось? Почему тебя вернули в детский дом?
Леша: Ну просто… примерно где-то за два года я… стал не приходить домой, стал общаться с компанией, которая… имела вредные привычки. Так можно сказать. Ну постоянно общался с ними, мог не приходить домой, мог прогуливать уроки.
Корр.: Это в каком возрасте было?
Леша: В 11-12 лет. Ну уже такой переходный возраст. Понятно же: охота гулять, охота быть свободным. Вот.
Корр.: Леш, а как часто ты сбегал из дома?
Леша: Могло это произойти 2-3 раза, где-то так…
Корр.: Извини, 2-3 раза в месяц, в год?
Леша: Примерно в месяц.
Корр.: Ага. Тебя искали?
Леша: Ну да. Мне родители звонили. Я просто либо их игнорил, либо бросал трубку. Либо отключал телефон.
Корр.: Леш, они тебе сообщили, что они вернут тебя в детский дом?
Леша: Я могу сказать одно. «Я хочу в детский дом» – это я сказал сам. Потому что последние дни до приюта, месяц-полтора, я ходил в школу, приходил из школы, делал уроки и… у меня только школа, школа, школа. Меня только иногда отпускали погулять. Вот и всё.
Корр.: Объясни, как тебя вернули?
Леша: Это была моя инициатива. Я захотел обратно в детский дом. Они так: «Ты уверен? Ты уже большой, тебе в детском доме будет не очень хорошо». Я такой: «Да, я уверен». На тот момент – да, я хотел в детдом. Ну мне казалось просто, что… ну это как-то неправильно – наказывать ребенка, например, не отпускать его погулять на улицу.
Корр.: То есть ты обиделся на родителей?
Леша: Ну конечно, я обиделся, да.
Корр.: Скажи, пожалуйста, когда ты опять попал в детский дом в возрасте 14 лет, какие были у тебя ощущения?
Леша: Ну в первое время мне было нормально. Я привыкал.
Обратите внимание на Лешины слова: «в первое время». Они доказывают, что впоследствии детский дом в глазах юноши уже не выглядел раем. Будучи неглупым подростком, он сопоставил жизнь там и под опекой. Сопоставление это оказалось не в пользу казенного учреждения. И, когда Алексею предложили пойти в новую приемную семью, он, хлебнув по горло детдомовского «счастья», не особо раздумывая, согласился. Оно и понятно: всё же познается в сравнении. Вот только раньше бы это осознать…
Леша: Я сейчас понимаю, что я не был прав. И если бы можно было вернуть время назад, то я бы это исправил. И не только это.
Корр.: А ты с той семьей еще общался, перезванивался?
Леша: С той приемной семьей я и сейчас общаюсь: с братом, с папой… с мамой там какие-то просто проблемы, я ей что-то дозвониться не могу. А так всё нормально. Знаете, лучше жить в семье, чем в детском доме… Я это уже знаю по себе.
Корр.: А почему ты так считаешь?
Леша: Потому что в семье твоя свобода не ограничена, тебя любят в семье и уважают, а в ДД… блин… ну там просто другое отношение к детям. А родительская любовь – она лучше, чем любовь воспитателей в детском доме.
Корр.: Леш, ты сейчас в новой семье. Впечатления какие?
Леша: Впечатления хорошие.
Корр.: Ты рад, что ты пришел в другую семью?
Леша: Конечно, я рад. Ну еще раз повторюсь, но я считаю, что детский дом – это хуже, чем приемная семья.
Да, на ошибках люди учатся. Как же хочется, чтобы это искреннее признание бывшего детдомовца услышали ребята из детских домов, которые боятся идти в семью. Но особенно – те подростки, кто сейчас в приемных семьях, где их отношения со взрослыми проходят проверку на прочность. И главное, чтобы не только услышали, но и сделали правильный вывод. Пока еще есть время исправить ошибку.
Судя по всему, Владик с Димой (и вместе с ними – их близкие) считают, что за возвраты ответственны только приемные родители. А вот Леша, похоже, больше винит себя. Видимо, подтверждается старая истина: в любом конфликте виновны обе стороны. Но и в успехе не бывает заслуги только кого-то одного. Вот, например, что нам рассказала Лера, сестра Влада:
Лера: У нас же тоже свои были проблемы. То есть мы притирались очень сложно.
Корр.: А что было самое сложное?
Лера: Мне кажется, самое сложное – это была я.
Корр. (со смехом): В смысле – характер?
Лера: Да. У меня же очень тяжелый характер. Я же очень вспыльчивая. Плюс есть и свои обязанности в семье. Я, как оказалось, не очень была к этому готова. (Корреспондент смеется). Мне же было интересно другое.
Корр.: А что тебе было интересно?
Лера: Допустим, в детском доме нас лучше контролировали. В плане учебы всё было очень… достаточно жестко. То есть отслеживание и так далее. А когда я получила вот эту свободу, в своем роде, да? Ну, другие вещи меня стали интересовать.
Корр.: То есть расхотелось учиться?
Лера: Да, да, да. Там, погулять… (Хмыкает). В четырнадцать лет не особо была интересна учеба, если честно. Ну плюс у меня поведение само по себе было очень сложным. Я ж такая… (со вздохом) вредная была.
Корр.: Вредная?
Лера: Ой, противная до ужаса! Я вообще не понимаю, как мама это всё вывезла. (Корреспондент смеется). Вот честно! Мне кажется, ее надо медалью наградить за то, что вот она со мной пережила.
Корр.: А как думаешь, что помогло вам всё-таки справиться и пройти этот путь?
Лера: Мне кажется, это вот мое уважение, моя любовь. И любовь со стороны мамы, она же очень меня любит! До сих пор мы каждый день общаемся, почти каждый день видимся. Вот, потому что ну вот она, конечно, очень меня любит.
Корр.: Замечательно.
Лера: Так и я ее. И плюс я очень ее уважаю. Ну то есть иногда одной любви недостаточно. Можно любить человека, но ничего не изменится в своем поведении. Мне кажется, вот главный фактор – это уважение. А я очень ее уважаю, потому что… ну она очень много для меня сделала, она очень многое со мной прошла… даже в плане моего характера. Ну это очень сложно. И мне кажется, был бы кто-то другой на ее месте – не справились бы. Ну вот она справилась с этим.
Корр.: Ну замечательно, что вы встретились. Что вы нашли друг друга. Мы рады очень, что ты счастлива, что у тебя всё хорошо.
Лера: Спасибо.
Очень хочется надеяться, что такая же любящая мама (а еще лучше – вместе с папой) появится и у девочки, с которой мы вас сейчас познакомим.
Наша новая подопечная из Кемеровской области – 13-летняя Таня. У нее русые волосы, едва заметные веснушки на фарфоровой коже щек и выразительные карие глаза. Таня учится в 7 классе, обожает уроки геометрии и биологии. И хотя она еще не определилась с тем, куда пойти учиться после школы, своими размышлениями на этот счет девочка всё же поделилась.
Корр.: Есть какие-нибудь профессии, которые тебе нравятся?
Таня: Например, те, которые макияж делают, прически. Визажист.
Корр.: Что нужно для того, чтобы стать хорошим визажистом?
Таня: Надо любить свою профессию.
Корр.: Он должен быть трудолюбивым?
Таня: Да, потому что там же не просто так сидеть надо, там надо работать!
Корр.: Как думаешь, ему нужно быть общительным?
Таня: Да. Потому что приходят люди разного характера.
Корр.: А можешь рассказать, какие у тебя сейчас есть увлечения?
Таня: Я играю на ложках, танцами занимаюсь.
Корр.: Давно ты этим занимаешься?
Таня: Танцами года 4 наверно, а вот ложками нет.
Корр.: Тебе какие нравятся стили танца?
Таня: Современные. Флешмобы. Это такой танец, в котором не два, не три человека, а много людей. И где нарезки песен. И потом, получается, кто посередине стоит – один показывает, и вот они учат – много людей.
Корр.: А как тебя занесло в игру на ложках?
Таня: У нас тут девочки играли на ложках, и мне предложили: «Будешь играть?» – «Попробую». Меня научили, мне понравилось.
Корр.: Если бы у тебя была возможность еще какой-нибудь инструмент изучить, ты бы за что взялась?
Таня: Наверно, я бы хотела на гитаре.
Корр.: На классической или, может быть, на укулеле?
Таня: На большой классической.
Корр.: Если бы ты могла записаться в любую секцию, ты бы куда пошла?
Таня: Я в детстве хотела на бокс ходить. Но не получалось.
Согласитесь, выбор вида спорта необычный для девочки. Мы попросили прокомментировать его заместителя директора учреждения, Тамару Григорьевну Прокудину.
Корр.: Ее кто-то обижает или она сама по себе такая боевая?
Т. Прокудина: Я думаю, с психологической точки зрения, это просто защита ребенка от нападений. Значит, у ребенка есть такие ситуации, которые бы она хотела забыть. Девочка очень активная, увлекается спортом. Она очень трудолюбива. При общении со взрослыми старается быть вежливой, но может и негативно относиться к замечаниям. Принимает участие в мероприятиях, проходящих как в детском доме, так и в школе. У нас учебно-производственная бригада, которая выращивает овощи, в основном это идет для себя, в детский дом, но иногда мы… волонтеры делают подарки к 1 октября для престарелых жителей села – мы делимся урожаем. Она входит в группу волонтеров, она также раздает открытки, ходит поздравляет бабушек. Отношения с девочками в группе доброжелательные. Очень много ведомых, которые пойдут за какими-то неформальными лидерами, и вот эта Таня – она умеет делать выбор. И выбор – это «я сама». Татьяна быстро находит общий язык со сверстниками, но друзей у нее нет. Доверять свои секреты – практически этого не делает. Таня может сказать правду в глаза. Она не будет прятаться за чужие спины. Будет отстаивать свою точку зрения, иногда с ней начинают соглашаться, потому что часто Таня бывает и права.
Хотя Тане и хочется быть физически очень сильной, но всё-таки конфликты она решает в первую очередь словесно. В группе девочку ценят за доброту, чуткость. Да и то, что Таня не любит сплетни, наверняка играет не последнюю роль.
Корр.: То есть, если есть что сказать, говори в глаза?
Таня: Да.
Корр.: Как думаешь, может быть «ложь во спасение»?
Таня: Мне кажется, да. Но редко.
Корр.: Можешь назвать свои сильные и слабые стороны характера? Давай начнем с сильных.
Таня: За себя постоять смогу. То, что добиваюсь свой цели.
Корр.: А если слабые стороны?
Таня: Ну лень… лень бывает редко.
Корр.: Ты быстро принимаешь решения или тебе нужно подумать, взвесить?
Таня: Смотря над чем. Если где-нибудь выступить надо, что-нибудь сделать, то я быстро могу ответить.
Корр.: А вот если «подумать» – то это какие вопросы?
Таня: Если «подумать», как вы спросили, «куда поступать» – например, вот это вот.
В свободное от всех забот время Таня общается в социальных сетях или смотрит сериалы на одном из любимых телевизионных каналов.
Корр.: А тебе какие нравятся больше сериалы: про любовь или, например, детективы?
Таня: Про любовь.
Корр.: Нравится ли тебе, например, в свободное время читать?
Таня: Да.
Корр.: Что читаешь чаще всего?
Таня: Романы читаю. В школе мы читали «Маленький принц». Мне вот до сих пор нравится.
Корр.: Скажи, пожалуйста, Тань, есть у тебя какая-нибудь мечта?
Таня: Мечта? Ну… есть.
Корр.: Можешь ею поделиться?
Таня: Семья.
Корр.: Хорошо. Давай с тобой об этом поговорим. Какие они должны быть – твои приемные родители?
Таня: Такие, чтобы… если у них есть дети их родные, чтобы отношение было одинаковое. Чаще чтоб вместе собирались, что-нибудь рассказывали.
Корр.: Ты хотела бы, чтобы ты одна была в семье? Или чтобы были братья-сестры?
Таня: Чтобы были, но немного.
Корр.: Ровесники/младше/старше?
Таня: Ровесники.
Корр.: А обязательно, чтобы там были мама и папа или может быть кто-то один?
Таня: Один может быть.
Таня уже была в приемной семье. Но провела там меньше года. Почему она так скоро вернулась в детский дом?
Т. Прокудина: Дети эти становятся всё чаще игрушками. Я так думаю, что зависело всё-таки от взрослых, которые обращали больше внимания на других детей. Им покупалось больше. У девочки старшей – у неё был телефон. Потом, значит, этой девочке можно было приходить поздно даже вечером, эти задержались – на них ругались.
Корр.: Сильно старше девочка была кровная?
Т. Прокудина: По-моему, на год всего лишь.
Корр.: Получается, их сколько было?
Т. Прокудина: Пять человек было. И потом… постоянные упреки. Я как бы и верю, и не верю, надо это всё проверять. Я выясняла. Было много всяких разных моментов.
Корр.: Получается, вы еще сопровождаете дополнительно?
Т. Прокудина: Да, мы сопровождаем, если нужно. Потому что иногда бывает, что не нужно вмешиваться людям «из прошлого». Хотелось бы, чтобы о прошлом об этом было поменьше воспоминаний. Это зависит от взрослых, которые будут с ними рядом. Обязательно, чтобы взрослые понимали свою значимость в их жизни. Они должны не то что суперопекать, нет. Но они должны участвовать в жизни. И заработать авторитет у ребенка. Когда лучше и ближе человека, чем мама и папа, которые взяли, не будет у него. Вот тогда мы похлопаем в ладоши и скажем: «Браво, мы сделали хорошее дело». Они должны отлично понимать, что они связывают свою жизнь с подростком. То есть это будут взлеты и падения, это будет и революция какая-то – если что-то не понравится, будут высказывать в лицо. А если родитель не готов выслушивать мнение ребенка, то лучше пусть он сидит дома и никого не берет. Главное желание для этого ребенка – чтобы были такие родители, которые любили бы. Или хотели бы, чтобы эта девочка прижилась. И если такие опекуны найдутся, то это будет здорово.
