Мы нередко слышим от приемных родителей, что дети категорически отказываются говорить о своем сиротском прошлом. И это совсем не уникальный случай. Скорее даже обычный:  Поэтому мы и решили поговорить на эту тему с Дарьей Дмитриевой – приемной мамой и психологом благотворительного фонда «Арифметика добра».

Корр.: Дарья, часто приемный ребенок, попав в семью, совершенно не интересуется своей прошлой жизнью, кровными родителями. Скажите, это нормальная реакция ребенка или здесь стоит задуматься?

Д. Дмитриева: Это нормальная реакция ребенка. Но продиктована она может быть совершенно разными моментами. Когда ребенок попадает в семью, у него много энергии уходит на то, чтобы адаптироваться, сориентироваться, понять, что происходит здесь и сейчас. Что это за люди, к которым я попал? Что это за отношения? Как мне здесь? Чего я здесь хочу? И вся энергия ребенка может просто уходить на то, что он обживает вот это пространство, в котором он находится на настоящий момент. У него просто нет энергии куда-то ходить в прошлое.

Корр.: Ну это в первое время. А потом, когда он уже освоится, адаптируется?

Д. Дмитриева: А дальше может быть интересно. Дело в том, что достаточно часто воспоминания о кровной семье и своей прошлой жизни у ребенка связано, конечно, с каким-то травматическим опытом. Это может быть травматический опыт, связанный с тем, как с ребенком обращались в семье, или с тем, как его из этой семьи изымали. И понятно, что любой человек, там… на самом деле, как взрослый, не приемный на своем опыте знаем, что мы по-разному обращаемся со своей болью. Мы можем к чему-то, условно говоря, не хотеть прикасаться просто потому, что мы заняты решением других жизненных задач.

Корр.: То есть осознанное молчание?

Д. Дмитриева: Иногда оно осознанное, иногда это игра всех членов семьи. Я думаю, здесь нет однозначного ответа на этот вопрос. У меня было бы в этой ситуации несколько гипотез.

Гипотеза первая. Эти разговоры очень по какой-то причине не нравятся приемным родителям или очень их ранят. И тогда подросток может их щадить или опасаться какой-то их реакции негативной и просто не начинать на эту тему разговаривать. Это может быть вот так.

Может быть, например, такая декларируемая в семье позиция, что ты наш, и нечего вспоминать прошлое. И забудь об этом… Дело в том, что люди по-разному обращаются со своей автобиографической памятью. Для кого-то предпочтительной стратегией является как можно больше знать. А бывает другая история, когда человек организует свою автобиографическую память больше по принципу избегания неприятных воспоминаний. «Там было плохо, я не могу ничего изменить, и я не хочу с этим никак взаимодействовать». Я думаю, что скорее выбор такой глобальной защиты – «я не думаю про это» – он, скорее, будет либо у более травмированных в прошлом подростков, либо у тех, у кого более глобальные сложности с саморегуляцией.

Еще здесь может быть что? У ребенка может быть достаточно низкий уровень развития рефлексии. У человека может не быть привычки, навыка обдумывать свою жизнь. И если я это не очень делаю по отношению к настоящему, то у меня не может быть никакой потребности по отношению к событиям прошлого.

Корр.: Дарья, так всё-таки как должен реагировать опекун на то, что его приемный ребенок не интересуется своим прошлым? Не обращать внимания?

Д. Дмитриева: Я думаю, внимание надо обращать на всё. И если вас что-то удивляет или настораживает, точно стоит про это с ребенком поговорить, почему так. А дальше решать, стоит ли вам настораживаться дальше. Ну и дети достаточно часто отвечают на прямо поставленные вопросы. Для меня (как для психолога и как для родителя) важно, чтобы ребенок, подросток как можно лучше владел собственной жизнью. Если он от чего-то отказывается, для меня хотя бы важно удостовериться, что он это делает осознанно, это его выбор. Потому что в принципе, когда мы отказываемся не только от разговоров, он отказывается от возможности уложить эти события в структуру своей жизни, своего опыта, потому что часто они очень непростые. И мне кажется очень важным помогать человеку сохранить какие-то целостные представления о себе. Поинтересоваться и помочь. Ну если он хочет. Против воли ребенка или подростка говорить, что «нет, вот это тебе будет полезно, и мы это будем, несмотря ни на что…» – мне кажется эта идея довольно абсурдной.

Корр.: То есть главное здесь – не навредить?

Д. Дмитриева: Да. Мы ориентируемся всегда в том, что происходит именно сейчас вот с этим конкретным ребенком. Что ему сейчас важно? Мы можем говорить: «Вот ты знаешь, я немножечко волнуюсь, что ты вообще стараешься вот это всё забыть, но я понимаю, что это часть твоей жизни, ее нельзя совсем вытеснить. Я тебя хочу спросить вообще, почему так, что ты об этом думаешь, ну и как-то тебе сказать, что я рядом, я готова с тобой про это говорить, когда ты будешь к этому готов». И мне кажется, еще важно смотреть на то, что подросток слушает (я имею в виду музыку), во что он играет, какие фильмы его цепляют. Потому что довольно часто то, что подростку интересно, оно тоже может как-то перекликаться с тем, что его беспокоит.

Корр.: То есть навязываться не надо, но при удобном случае помочь ему разобраться?

Д. Дмитриева: Да, да. Мне кажется, что вообще любое воспитание – это такой процесс приглядывания, прислушивания, что ли… когда мы смотрим на ребенка: что ему сейчас подходит и не подходит?

Корр.: Да, действительно всё это очень непросто. Дарья, у нас есть еще один вопрос, который тоже интересует приемных родителей. Вот ребенок знает о своем прошлом. Но с какого-то момента (чаще всего – с подросткового возраста) начинает скрывать свою приемность. Как родителю реагировать на это?

Д. Дмитриева: Я бы выяснила сначала, зачем это. Я бы сказала: «Слушай, я как-то врать не люблю. Но при этом понимаю, что у тебя есть право защищать себя так, как ты считаешь нужным. И поскольку ты мой ребенок, я тебя поддержу. Но давай тогда обсудим, что ты собираешься говорить и не говорить, как ты будешь в каких-то ситуациях действовать». И всё равно предупреждаем подростка: «Слушай, ну ты понимаешь, да, что ситуация всё равно может открыться? Ну и как-то нам придется с этим обходиться. Но если тебе это нужно, я с тобой в это пойду, хотя я никак не стыжусь того, что ты мой приемный ребенок. Я горжусь тобой».

Корр.: То есть вы предлагаете поддержать ребенка?

Д. Дмитриева: Если бы я сталкивалась, например, параллельно с тем, что… ну простите, ребенок врет, как дышит, мне как родителю очень важным кажется сейчас, чтобы он врал как можно меньше. Да, я могла бы занять какую-то конфронтирующую позицию и сказать: «Знаешь, ты можешь, это твое право, но я это делать не буду. Я не пойду тебя разоблачать, но, если мне зададут прямой вопрос, я не буду скрывать правду».

В любом случае понять ребенка: что с ним происходит, и зачем ему это нужно. Как родитель я бы всё равно оставалась рядом со своим ребенком.