Корр.: Есть конкретный случай, произошедший с подопечной нашего проекта. Девочка попала в детский дом в раннем возрасте, сейчас ей 15. Спустя 5-6 лет молчания появляется родственница. Скажите, пожалуйста, Татьяна, с точки зрения психолога, как воспринимает ребёнок-детдомовец появление кровного родственника в своей жизни?

Т. Павлова: Это очень сильно зависит, во-первых, от возраста ребёнка. От того, какие отношения у него были с этим родственником. И опыт расставания тоже разный может быть. Вообще все дети в детском доме, особенно подростки, задают себе вопросы: «Почему я здесь нахожусь? Есть ли у меня семья?» Если он живёт в детском доме достаточно долго, то у него в голове уже есть какая-то картинка: что-то он помнит, что-то ему рассказали (персонал, например). Причем это может совершенно не биться с правдой. Например, дети, у которых родители сидят в тюрьме, очень часто оправдывают своих родителей, «вот они выйдут, меня заберут». Он может, например, ждать. Или может обвинять опеку: мама у меня была добрая, а вот пришла злая опека, они меня отобрали. Очень многое зависит от того, в каком состоянии находится ребенок на тот момент, когда родственник пришёл. Всегда это очень смешанные чувства, противоречивые. Но в любом случае, для ребёнка это важный момент, потому что дети хотят чувствовать принадлежность к чему-то и к кому-то. И знание, что их семья, например, больше, чем просто родители, с которыми они по каким-то причинам не могут быть, достаточно укрепляющее знание. Плюс есть ещё такой момент, немножко на тюремный похожий, это как «человек с воли»: там есть кто-то за забором, какая-то другая жизнь, которая может быть тебе полезна: передачку принести, повлиять как-то на администрацию, на каникулы, может быть, сходить. И дети, которые, условно, выходят «за решётку» (за забор), они часто по статусу выше, чем те дети, которые круглосуточно находятся, и никто их никогда ни на какие каникулы не забирает.

Корр.: Внутри самой…

Т. Павлова: Системы, да. Другое дело, что ребёнок может очень много ждать от этого, фантазировать, какие-то свои надежды иметь.

Корр.: Какие положительные стороны, с точки зрения детской психологии, есть у подобного общения с кровной родней?

Т. Павлова: Во-первых, понимание, что я не один и я «чей-то». Второй момент – это всё-таки какая-то более цельная картинка про себя. Например, если ребёнок что-то помнит обрывочно, то общаясь с родственником, который может что-то рассказать, он эти обрывы заполняет такой информацией. Она не всегда бережная и адекватная, но «хоть какая-то». Плюс опять-таки, родственники – это могут быть сёстры, братья, с которыми могут быть хорошие отношения. В принципе по окончанию детского дома он не будет совсем один. Там не бывает однозначно позитивного и негативного. Нельзя сказать, что вот появился – это радость прям большая, мы не знаем, нужно радоваться или нет. Дальше задача оценить, а кто это, насколько он тебе важен, насколько он может быть тебе полезен или это такой человек, лучше вообще подальше от него держаться, несет один негатив и ничего хорошего там нет, только переживания сплошные. Что хорошего в том, что кто-то полупьяный позвонит и скажет, что «я тебя очень люблю, мне не давали тебя забрать, я тебя обязательно заберу».

Корр.: Как вести себя ребёнку-детдомовцу в такой ситуации, когда родственник звонит, пишет и, например, настойчиво предлагает встречу?

Т. Павлова: Надо понимать, чего он хочет от этой встречи. Это задача всё-таки взрослых, детям крайне сложно это сделать, потому что очень много эмоций включается: ожидания, надежды, переживаний, злости. Большая вероятность выйти в зависимость от этого родственника, который может просто использовать ребенка для каких-то своих нужд, для своих эмоций. Иногда кстати бывает общение связано с материальной какой-то выгодой. Например, родители могут пытаться восстановиться, потому что надо получить материнский капитал. Или замаячило наследство – комната, квартира, а тут выяснилось, что у ребенка есть доля. Или бывает, когда семьи начинают интересоваться ребенком как источником получения материальных благ: «А ты знаешь, что у тебя братья, у тебя семья? Ты должен помогать». Сейчас же на слуху, что сироты получают квартиры или что у них выплаты на 18 лет. Как правило, эти истории печально заканчиваются. Дети с радостью идут навстречу, ну и потом, когда заканчиваются деньги, они оказываются у разбитого корыта.

Корр.: Если, как в случае с нашей подопечной, родственница начинает рассказывать девочке её альтернативную биографию. И свою заодно. Персонал детского дома рассказывал ей другую биографию. Что делать в такой ситуации?

Т. Павлова: В детских домах – у них вообще схема проработанная, как они работают с родственниками, там есть соцпедагог специальный, который с семьей должен работать, юрист, психолог. Другое дело, что они не всегда работают как надо. Если вернуться к вопросу: «Что делать с девочкой?» – мне кажется важным для неё для начала увидеть какую-то правду, интересно, что вообще написано в личном деле, чьи слова подтверждаются документами.

Корр.: С какого возраста в принципе можно рассказать ребенку его биографию?

Т. Павлова: Детям сразу рассказывают, что происходит, подаётся информация соответственно возрасту.

Корр.: То есть лучше не приукрашивать действительность, а дозированно, но выдавать правду.

Т. Павлова: Да, да, чтобы был кто-то, в идеале, кто знает этого ребенка и его состояние сейчас – о чем с ним стоит говорить сразу, о чем не стоит.

Корр.: История получилась очень грустная еще из-за того, что в тот момент, когда появилась эта родственница, к девочке пришла приемная семья.

Т. Павлова: Так часто бывает, но от этого невозможно застраховаться. Если говорить про вот эту ситуацию, мне кажется, что здесь надо разговаривать, надо ждать. Семье, если девочка нравится, им хочется именно ее забрать, стоит дать больше времени для установления доверия, какой-то поддержки, для понимания – что там за отношения, чтобы можно было разговаривать. Аккуратно для себя и для неё, как-то определить свое присутствие. Получается, что не было такого доверия, чтобы откровенно поговорить. Как можно говорить о доверии, чтобы пойти в семью? Девочка отказалась, потому что у неё были вот такие планы, интересно, отказалась ли семья, настолько ли семье нужна именно эта девочка.

Если бы родственники были замечательные, ребенок бы жил не в детском доме, он бы жил в семье. Детям всегда проще объяснить это тем, что «я плохой» или тем, что «какие-то катаклизмы, случайные события», чем тем, что взрослый его просто не захотел забирать.

Корр.: Получается в момент, когда появляется вот этот родственник, ребенок ещё начинает копаться в себе.

Т. Павлова: Да. И ребёнку всегда легче поверить, например, в автокатастрофу, чем в какую-то тяжёлую историю. Для этой конкретно девочки, я предполагаю, что сейчас она сталкивается с тем, что «я была (условно) из хорошей семьи, в которой случилось несчастье, а теперь я выясняю, что, вообще-то говоря, это не совсем так». И они все – вот такие, и я ещё, значит, вот такая. На этом старте очень сложно выходить к приемной семье. Потому что им всего этого не объяснишь. Если бы приемная семья говорила: «Мы в курсе, нам это не мешает, нам интересна ты сейчас – такая, какая есть, со своими чувствами-переживаниями, мы бы хотели, чтобы ты у нас была. Мы собрали документы, готовы дать какое-то время, взять тебя в гости, познакомиться ближе. Пока не обещать друг другу ничего, потому что мы не знаем, как у нас всё сложится». Явно и чётко. У этих детей – у них очень много неясного вокруг. Захотят, не захотят, посмотрел, не так поговорил, не так ответил в переписке… те люди, которые пытаются выйти с этим ребёнком на контакт, они должны понимать, какая буря чувств внутри, не привносить дополнительно хаос.

Здесь хорошо работает, когда приемная семья напрямую говорит с этим родственником. Я знаю такие случаи, которые успешно разруливались. Выйти на прямой контакт и спросить: «Вы ребенка забираете?» Я видела очень успешный случай, когда, например, такой диалог инициировал директор детского дома. Который звонил родственнику и говорит: «Вот Маша Иванова. Будешь забирать?» Завтра условно. «Нет, я не буду…» – и ребёнок слышит, понимает, что «нет, тебя не будут забирать». Чёткая и ясная позиция. «Я тебя забрать не планирую, не могу. Я могу только писать, навещать». Окей, тогда не мешайте ребёнку устраиваться в другую семью.

Корр.: Получается, снимать ответственность с детского дома нельзя в данном вопросе.

Т. Павлова: В этом смысле такая же ответственность, как ответственность, например, у опекунов. Детский дом – государственный представитель этого ребёнка.