Довольно часто бывают ситуации, ​ когда пути братьев и сестёр, оставшихся без родителей, расходятся. Кто-то оказался в другом учреждении по возрасту, кто-то – по состоянию здоровья.

В интересах детей органы опеки могут дать добро и на раздельное семейное устройство. Но нередко потенциальные мамы и папы переживают, как воспримет это ребенок, которого забирают без брата или сестры.

Как построить с ним общение при знакомстве и в дальнейшем, чтобы он не испытывал вины от того, что уходит в семью один? Этот вопрос мы задали детскому и семейному психологу Татьяне Павловой.

ШКОЛА ПРИЕМНЫХ РОДИТЕЛЕЙ

Т. Павлова: Если между братьями-сёстрами нет привязанности, и считается допустимо их разделить, тогда при чём здесь вина? Мне кажется, что это какие-то, ну… переживания родительские. То есть вообще пока не очень понятно, о чём они беспокоятся. (Смеется). Если ребенок помнит, привязан, волнуется, интересуется судьбой своего брата или сестры, вопрос – почему их разделили? Что дало основание считать, что это полезно?

Корр.: Например, состояние здоровья второго ребенка. То есть этот ребенок находится в обычном детском доме, второй ребенок находится в учреждении для детей с ограниченными возможностями здоровья. И сотрудники отдела опеки сочли, что пусть хотя бы один ребенок уйдет в семью. И вот на него нашлись кандидаты.

Т. Павлова: Здесь родителям в любом случае приходится иметь дело с каким-то собственным решением. Да, они знают, что есть сиблинг. Возможно, сиблинг с проблемами по здоровью, к которым они не готовы, не могут поднять. Но при этом испытывают какую-то вину, смущение и беспокойство, что сиблинга они забрать не могут. Тогда им надо для себя решить вопрос – готовы ли они всех сиблингов от этой матери или от этого отца забирать? Есть же такие семьи, которые регулярно поставляют детей в детский дом. Зачем они вообще берут ребенка? Ну то есть со своими какими-то убеждениями и нарративами поработать, и тогда будет понятно, что именно выдавать ребенку.

Некоторые вообще этим не заморачиваются. Ну как бы есть ребенок, в базе он один. Да, где-то какие-то родственники. Ну и что? Мы к ним отношения не имеем. Такая может быть позиция.

У кого-то позиция, что да, мы беспокоимся, тревожимся, и нам дискомфортно. Тогда возвращаемся к пункту номер один… Да? (Смеется). Как они сами для себя определяют, готовы ли они поддерживать отношения своего приемного ребенка с его кровными родственниками? И здесь, в общем, не очень принципиально – это брат или сестра-инвалид, это тети-дяди, это мамы-бабушки и так далее. Готовы или не готовы? Опять-таки будем возвращаться к конкретному ребенку и смотреть – ему на пользу этот контакт и эти связи? Или во вред?

Истории могут быть разные. Одна история – это когда, например, они жили в одной семье, но ребенок, у которого есть инвалидность, например, по психиатрии, обижал, проявлял какое-то насилие к этому младшему брату или сестре. И он его боится. Я такие истории реально знаю, когда двух сестренок… их не хотели разделять, старшая сестра откровенно требовала ну такого психиатрического лечения (и у нее приступы были, она агрессивно себя вела), а младшая – у нее были сложности, но психиатрии у нее не было. И тогда логичней было бы этих детей разделить, потому что это прям большая сложность, да, устроить такую пару в семью! И тогда понятно, почему мы их поделили. И тогда там будет стоять вопрос о том, чтобы общаться, знать-не знать. И родителям понятно, почему они не могут взять такого ребенка.

Корр.: Ну да…

Т. Павлова: А другая история – когда ребенок-опорник, например… или у него есть ментальная инвалидность, но ничего плохого он своему, там, брату и сестре не делал. И воспоминания о нём теплые, хорошие. Тогда вопрос будет о том, если они всё-таки их забирают порознь, смогут ли они дальше общаться или не смогут. Как родители для себя это определят? Насколько для ребенка – того, которого они забирают… это просто воспоминание, и ему, может быть, страшно… Да, вот приехали незнакомые люди: «Мы тебя сейчас заберем» – «Ну хотя бы с братиком». Хотя они чаще в таких случаях говорят не «с братиком», а, там, «с подружкой по группе», потому что братик непонятно где, а подружка – вот она. Что вообще думает ребенок по этому поводу? И говорить надо откровенно, говорить надо то, как на самом деле семья для себя решила, только нужно на разговор выходить уже с решением. Чтобы не в зависимости от «жалко-не жалко…».

Корр.: То есть здесь нужно семье сначала для себя принять решение – взрослым? Готовы ли они общаться дальше, в каком формате они готовы общаться, и как они сами считают – нужно ли это ребенку. И, уже исходя из этого, что-то говорить?

Т. Павлова: Да. Готовы общаться, узнавать, почему не готовы общаться (опять-таки для себя имеем какую-то позицию) или готовы только информацию какую-то ребенку рассказать. Или, может быть, вообще этой проблемы у ребенка нет. Ну, например, если брат или сестра родились позже.

Корр.: Ну, или он о них просто не помнит, забыл.

Т. Павлова: Ну, или маленькие были, сразу разлучили. Там привязанность не успела сформироваться. Здесь нет каких-то решений готовых, из серии «скажите вот так – и всё будет хорошо». Это вопрос конкретного выбора каждой конкретной семьи.

Корр.: Понятно. Спасибо большое!

Выпуск 484 >>