Корр.: Татьяна, как долго обычно длится медовый месяц, и сколько может продлиться адаптация? От чего это зависит?

Т. Павлова: Это зависит от возраста и от опыта ребенка, от его состояния здоровья, от его особенностей и от того, как ведет себя семья. В среднем принято считать, что адаптация длится год-полтора. Ну то есть минимум год, а за полтора должны остатки адаптации пройти и закончиться. Ну это такая средняя температура по больнице. Понятно, что, если у нас есть какие-то сложности в плане здоровья, например, ребенка или у нас ребенок не маленький, а подросток (у них адаптация дольше), то это может продлиться и дольше.

Корр.: Вот малыши до года, около года – сколько может продлиться?

Т. Павлова: Ну у малышей адаптация быстрее, то есть это как раз год, когда должно быть прям всё-всё-всё хорошо. Собственно, адаптация – это что? Это момент привыкания семьи к ребенку, а ребенка к семье. И, поскольку дети маленькие, и, как правило, у них может быть только депривация, особенно если это отказники, то, как правило, у маленьких детей нет такого травматического опыта сильного, который есть у детей уже постарше. Им проще привыкнуть. И взрослым людям чаще проще привыкнуть к грудничку. Поэтому, если мы говорим о ребенке, ну, например, до года, то медовый месяц может быть совсем короткий, когда всё хорошо. Потом проверочка тоже такая, она не очень длинная, но очень выматывающая, а дальше идет уже взаимное привыкание, совпадение ритмов сна, еды, того, как родители смотрят на ребенка, начинают его понимать, ну, собственно, чего от него ожидать. И к году обычно уже всё должно быть хорошо.

Корр.: А в чём заключается проверка?

Т. Павлова: Ну, если мы говорим про грудничков, то задача… ну, вообще, задача проверки любого возраста – это останусь я в семье или нет, то есть «я вообще где, я вам кто, кто важнее, что важнее».

И у грудничков, конечно, с этим немножко по-другому проходит, чем у детей более старшего возраста. Особенно если ребенок совсем маленький, то взрослые часто говорят: «А с ним не было ничего такого, просто мы сразу привыкли, он наш-наш-наш, и всё хорошо». Но не всегда это даже бывает заметно, потому что это может выглядеть как? Хорошо спал – перестал спать, начал быть беспокойным. Или, там, ел – перестал есть, начал капризничать. Были какие-то навыки… ну я не знаю, там, садился – перестал садиться, ползал – перестал ползать, ну то есть может быть какая-то потеря навыков. Родители могут попутать с болезнью: например, там, зубки режутся, просто беспокоится или еще что-то, потому что… ну свойственно вообще маленьким детям такое поведение. Могут сказать: «Ну вот какой-то попался беспокойный ребенок».

Заметить проверку можно по тому, что она начинается резко, ну то есть явный переход от того, что он прекрасно ел, спал, всё делал, был удобный ребенок, а тут ребенок немного разморозился, стал неудобный, начал проверять, а опыта нет, нервная система разбалансированная обычно… может быть, он бы и хотел успокоиться, но он не всегда может. И очень выматывает родителей эта история, потому что вроде бы они делают всё правильно, а ребенок всё равно прям плачет. Берешь на руки – плачет. Положил в кровать – он там один не остается, просится. Опять берешь на руки – опять плачет. То есть мама говорит: «А я не знаю что с ним делать, ну он вроде хочет на руки, но когда его берут на руки, он не успокаивается». Домашний ребенок, он больше понимает, чего он хочет, а здесь ребенок чувствует дискомфорт и уже начинает различать, что хорошо, когда мама есть рядом, хочет с ней больше быть, но что с ней делать – он не очень понимает, то есть зачем он просился, он не понимает. Поэтому пока они друг к другу подстроятся, какие-то сигналы обоюдные, понятные, выработают, войдут в режим свой… ну это довольно утомительно.

Корр.: А как это выглядит у детей старше года, до трех лет, например?

Т. Павлова: Там тоже похожая история. Чем младше ребенок, тем больше это про тело, чем старше, тем больше добавляется каких-то психологических особенностей, но если мы будем говорить про детей до трех лет, то у них адаптация может быть и подольше, часто это связано с тем, что, например, ребенок может пойти в садик. По-разному отдают детей, но всё-таки уже ближе к трем годам, вполне себе ребенок может ходить в садик, а это адаптацию удлиняет. Вообще, любая разлука удлиняет адаптацию. Соответственно, проверки могут быть какие? Там другие ошибки родители совершают, там может быть путаница с кризисом трех лет, когда ребенок становится упрямый, капризный, открывает для себя слово «нет», «не буду», «не хочу», и основная проблема – это упрямство. А как понять, чего у него такое происходит? Кризис…

Корр. (подхватывает): Или адаптация.

Т. Павлова (одновременно продолжает): …или адаптация? И что вообще с этим делать?.. Что делать? Жить с этим. А для такого возраста важны четкая родительская позиция (спокойная, но уверенная), спокойное понимание границ, потому что эти дети больше проверяют родителей, конечно, чем груднички, в силу того, что они уже перемещаются, они могут что-то видеть, у них уже может быть какой-то свой опыт и площадь поражения больше. То есть ребенок может залезть куда-нибудь, что-нибудь не то съесть, что-нибудь куда-нибудь засунуть, что-нибудь прищемить, причинить вред себе… ну или животным, например.

Ну понятно, что за любым маленьким ребенком нужно смотреть, но здесь особенность в чём? Что ребенок пытается установить привязанность, и поэтому ему важна реакция взрослого. Ему важно не остаться незамеченным. Так у нас принято как-то в нашей культуре, что мы даем сильную реакцию на негатив. У нас не очень принято буйно радоваться. Ну, соответственно, если что-то сделали не так, больно, или, там… ты имеешь право быстро, резко, громко вскрикнуть, там, подать…

Корр.: То есть более яркая реакция.

Т. Павлова: Да. С точки зрения ребенка: «О, вот оно и есть!». У него еще нету какой-то такой ценностной… ну, «хорошо-плохо», потому что это чуть более поздний… и поэтому они могут быть очень провокативны. Плюс это возраст истерик. Они уже могли, например, видеть (ну, двухлетки – вряд ли, но три-четыре, там, постарше дети вполне себе могут видеть), что, условно, в детском доме один упал и забился головой об пол – все прибежали, что-то начали с ним делать. Ну здорово! Соответственно, вся группа будет падать и биться, потому что это эффективно, даже если они и не хотели этого делать. Поэтому такая вот проверка может быть, особенно если родители говорили, что не надо делать, куда пальцы не надо совать, ну всё такое. Соответственно, по всем этим точкам ребенок и пройдется.

Корр.: То есть это обязательно надо сделать!

Т. Павлова: Да, и, как правило, это выглядит так: ребенок смотрит на родителей и делает.

Корр.: Демонстративно.

Т. Павлова: Да. Говорили – нельзя, а что будет, если я сделаю? Вы что сделаете?

Корр.: И что делать?

Т. Павлова: Ничего не делать, быть предсказуемым. Быть внимательным к безопасности, понимая, что от того, что вы ребенку сказали: «Руки сюда не суй, сюда не ходи», – это вообще ни о чём. Нет, говорить надо, но при этом не надо провоцировать, оставлять. Во всяком случае пока он не подрастет или пока у вас этот период не закончится.

Корр.: То есть и говорить, и следить, и не давать делать то, что нельзя.

Т. Павлова: Надо следить, да, и быть последовательным в своих ограничениях, потому что дети очень могут сильно протестовать, ну я вот уже говорила про истерики, про битье головой, про какие-то самоповреждающие истории, которые родителей пугают. Понятно, что и ребенок от них не в восторге, но это может быть прям очень яркие какие-то выплески такие, которые… Родители теряются. Просто нужно быть спокойным, смотреть, чтобы ребенок вред себе не причинил, говорить, успокаивать, иногда держать, иногда как-то физически направлять, потому что они всё-таки маленькие еще.

Корр.: Татьяна, а возраст, вот, постарше, старшие дошкольники?

Т. Павлова: Ну, старшие дошкольники – там еще повеселей, примерно то же самое, но у них, опять-таки, больше диапазон знаний, больше возможностей того, что они уже видели, и плюс, опять-таки, больше вероятность травм: иногда это дети, которых, например, родители брали, потом возвращали, потом перемещали; в этом возрасте уже попадаются дети из кровных семей, которых… ну когда родители пытались восстановиться, не восстанавливались – они еще более травмированы. То есть у них уже могут быть сложности с привязанностью – соответственно, им надо проверять. У трехлеток тоже могут быть сложности с привязанностью, но чем старше ребенок, тем больше шансов, что ему пришлось многое пережить.

И здесь получается такая история, что, с одной стороны, вопросы привязанности крайне важны, с другой стороны – больше возможностей как-то это проверить, плюс дети уже говорят (хорошо, как правило, говорят), и не всегда они говорят то, что родители хотели бы от них услышать. Поэтому они тоже уже используют этот диапазон для того, чтобы понять: «Насколько я тебе важен? А что будет, если?»

И здесь большинство из этих детей уже выходят в социальную какую-то среду: либо в садик, либо в какие-то развивашки их приводят… И часть адаптации может, например, выглядеть так, что там они себя ведут так, что их выгоняют. Ну то есть ребенку надо определиться вообще, к кому ему привязываться. Если он в садике долгое время, ему логически привязываться к воспитателю. То есть, соответственно, он пришел в садик со своими моделями детского дома и ведет себя, как в группе детского дома. И здесь два варианта. Первый – это когда ребенок в садике отлично себя ведет, а когда приходят его забирать, начинаются капризы, истерики, ну и трудно перестроиться в другой ритм, не понятно, кто из них – мама, чего делать… И вторая история, когда он начинает «болеть», чтобы в садик не ходить. А третья история – это когда он ведет себя так, что говорят: «Заберите этого психа». При этом у ребенка может не быть никаких диагнозов, его там просто разносит.

Корр.: То есть он ассоциирует детский сад с детским домом…

Т. Павлова (одновременно): Да.

Корр. (продолжает): …И не хочет туда?

Т. Павлова: Да. Очень тяжело различить, часто дети путают, выбегают к каждой женщине: «Мама!» Кого забирает: «Ну и я с тобой пойду». И это ранит маму, которая пришла, потому что ну как так, ты же со мной живешь, я тебя люблю, мы столько времени вместе провели, а тут пришла какая-то чужая тетка, и ты радостно, с криком «я пошел туда, до свидания, я там поживу»… Ну то есть проверка – она вот в этом – стабильности взрослого, который раз за разом подтверждает значимость, что «нет, ты в нашей семье, мы друг другу принадлежим, у нас другие отношения, нет, я твоя мама, вот твой папа». Ребенку смысл этих значений может быть непонятен.

Корр.: Не сразу.

Т. Павлова: Да. Особенно это тем, кто с рождения в детском доме, и здесь нужна какая-то стабильность, плюс, опять-таки, могут быть провокации, связанные либо с самоповреждением (ну, от особенностей ребенка, от опыта), либо… ну с какими-то демонстративными нарушениями правил. И, опять-таки, чем больше позор, тем, с точки зрения ребенка в проверке, лучше. Потому что так удобнее проверить: «Ну вот я такое сделал ужасное! Что же эти взрослые будут делать? Отдадут, не отдадут? Побьют или что там будет происходить?»

Корр.: И как долго вообще это может продолжаться? В старшем дошкольном возрасте.

Т. Павлова: Ну мы сейчас говорим про среднюю какую-то картинку, потому что, если, например, ребенок сильно травмированный, если у ребенка психиатрия, то там будут свои особенности, если ребенок условно здоров (такая условная детдомовская норма, которая сильно отличается от условной нормы домашнего ребенка), то, в среднем, проверка может длиться несколько месяцев. Ну, медовый месяц; проверки, по идее, если у нас дошкольник, месяцев семь-восемь с момента помещения в семью – должно уже быть понятно. То есть уже должны быть явные улучшения, в том числе физические. Их можно увидеть: когда проверка заканчивается, ребенок начинает расти, бурно расти, родители это замечают, что идет такая прибавка в росте, в весе, волосы начинают меняться, ногти… То есть физиология начинает подтягиваться, поскольку все вот эти процессы привыкания – они очень энергозатратны, ребенок на них тратит много сил, очень сложно одновременно и расти, и развиваться, и еще что-то делать, и учиться (если про детей более старшего возраста говорить)… ну, короче, всё делать одновременно тяжело. И когда уже процесс немножечко переходит в другую фазу, тогда мы видим по ребенку, что да – и выглядит он немножко по-другому, и ведет себя по-другому, и что-то похожее в нём вроде появляется на родителей приемных, и вроде как более вменяемый, предсказуемый… Понятно, что это еще не конец, но это какая-то точка, когда мы видим: ну не напрасно всё.

Корр.: А со школьниками? Младшие, средние…

Т. Павлова: Со школьниками чуть подольше, потому что школьники и подростки способны больше терпеть ради достижения какой-то цели (например, нахождения в семье), и медовый месяц у них может быть дольше (когда всё вроде хорошо). Ну есть какие-то проблемы небольшие, но терпимо. Груднички так не могут, у них нет столько запасов. Они сразу выдают. Поэтому адаптация у них растягивается: чем старше ребенок, тем длиннее адаптация, и тем дальше мы уходим по временной какой-то шкале. Но, опять-таки, школьники у нас (и особенно младшие школьники) должны уложиться в год-полтора. Если всё хорошо.

Их проверка часто попадает на учебу, потому что… ну родителям важно, чтобы их ребенок учился, и опека проверяет, чего у вас ребенок не учится… ну как бы это какой-то такой социальный маркер… соответственно, на этом маркере хорошо проверить. Если у нас ребенок пришел, там, – хорошо читал книжки (смотришь, там, ролики детдомовские: «Любит читать, – божечки мои! – Учится хорошо»), а потом, может быть, он какое-то время (ну, в медовом месяце) выдает сверхспособности, которых у него на самом деле нет, но старается нравиться, а в проверке он всё теряет и выдает все недостатки, которых у него, собственно… не настолько уж он плохой, как он показывает. И, если родители особенно заточены на социальные достижения (что вот, нужно хорошо учиться, нужно стараться), ребенок резко тупеет, перестает учиться, ничего не понимает, уроки делаются сутками, истерики, капризы, швыряние тетрадок… или, опять-таки, может «заболеть». Ну, в общем, где тонко, там и рвется.

Плюс, поскольку, опять-таки, это школьники, могут пострадать, в каком-то смысле, другие дети, другие члены семьи, особенно любимчики, очень важные для того человека, которого проверяют. И здесь тоже нужно быть внимательными, потому, что дети могут намеренно провоцировать конфликты и смотреть: «что будет?», «кого выберут?», «а как родители разрешат?», «а выгонят меня, не выгонят, а как меня наказать?». Плюс часто у них базовое ощущение, что мир опасный и неприятный, базовое доверие нарушено, и они стараются эту картинку поддержать. То есть когда всё очень хорошо, становится непереносимо страшно. Потому что что же за это будет?

Корр.: «Так не бывает!»

Т. Павлова: Так не бывает, да. Поэтому надо что-то такое сделать, чтобы сразу получить, и – ну всё понятно: во-первых, напряжение разрядится, во-вторых – да, действительно, вот так и есть. И это тоже один из таких моментов проверки, когда дети, казалось бы, намеренно портят, там, праздник, собственный день рождения, какой-то ожидаемый поход или еще что-то, просто не выдерживая этой хорошести.

Ну с подростками уже видно характер, видно особенности личности, там уже примерно можно предсказать, как пойдет адаптация. В этом смысле спокойнее. С другой стороны, с маленькими детьми больше шансов вложить свое видение мира, влиять, больше времени просто вы вместе. Ну, некоторых это мотивирует, некоторых угнетает. И особенно в проверке, там: «Боже, что, и это всё на 18 лет? Какой кошмар! Я не доживу!» Ну а потом как-то вроде ничего так – прижились, дожила.