Постоянные слушатели радиожурнала «Детский вопрос», наверное, уже знают, что выпуск мы нередко начинаем с нашей любимой рубрики…

МАЛЕНЬКИЕ РАДОСТИ

Но сегодня радость большая! Потому что совсем недавно у нас состоялся вот такой разговор с Анной Валентиновной Самсоненко, руководителем отдела опеки и попечительства города Иркутска.

Корр.: Хочу спросить вас про «солнечную» девочку – Аленочку. Мы заметили, что ее анкета исчезла с сайта Федерального банка данных.

А. Самсоненко: Ну да. У нас в этом году вообще такая радость большая. Мы двух ребятишек с таким диагнозом пристроили в семьи замещающие. Они у нас уехали за пределы региона. Мы очень рады, что всё-таки приемные родители находятся, которые готовы принять детей с особенностями в развитии. Потому что не все биологические родители согласны на себя ответственность брать, воспитывать. Поэтому у нас тут радость эта вообще десятикратная, наверное.

Это действительно счастье – помочь не просто сироте, а ребенку с серьезными проблемами по здоровью стать маминым и папиным. Но, думаем, еще большее счастье – когда родителей ему и искать не надо, потому что он растет в кровной семье. Сегодня Инна Зотова, руководитель социального проекта «Детский вопрос», расскажет о двух совершенно необыкновенных людях. Хотя сами они себя таковыми и не считают…

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ПУТЬ САМУРАЯ

Пролог

Ирина Егорова: Скажи, пожалуйста, когда ты в первый раз осознал, что ты немножко отличаешься в физическом плане от других детей? И было ли у тебя вот какое-то чувство по этому поводу?

Александр Егоров: Да нет, всё было, как всегда. Я ничем особенно и не отличаюсь. Всё у меня хорошо. У меня есть друзья, у меня есть мама, бабушка, у меня есть увлечения.

Я люблю прогулки, люблю общение, читаю, играю на пианино. Люблю слушать радио. Кстати, я заметил, что, когда я переключаю колесико, то музыкальных радиостанций гораздо больше. Ну, смысла в них никакого…

Я неплохо разбираюсь в искусстве, изучаю кулинарию.

Ирина Егорова: А в искусстве тебе какие жанры ближе?

Александр Егоров: Современные. Авангард.

Глава 1. Удар

Фотографии из семейного архива героев истории

Этот разговор – необычный. Интервью, которое мама взяла у своего уже взрослого сына. Обоих я знаю давно и очень хорошо. Александра (или, по-домашнему, – Альку) – с рождения, а с его мамой, Ириной Егоровой, дружу с детства. Она – ведущий научный сотрудник Института философии Российской Академии наук, доктор философских наук, профессор кафедры психологии. Но всего этого в ее жизни могло и не случиться…

Ирина Егорова: У меня ребенок родился шестимесячным. 

Это было очень неожиданно для меня, поэтому рожала я его не там, где я предполагала его родить, в хорошем роддоме, в 95-м году. Стремительно отошли воды, и привезли по «Скорой» в 13-й роддом, где, собственно, принимают роды недоношенных детей. Ну а дальше ситуация развертывалась сложная, воды отошли, родовой деятельности не было, ребенок задыхался. В общем, получилось, как говорят медики, трое суток безводный период. По каким-то причинам не стали делать кесарево, хотя потом, уже в больнице детской, врач сказала, что если бы было сделано кесарево сечение, то всё было бы нормально. Потому что ребенок для двадцати восьми недель был очень хороший, уже такой, сформировавшийся. Потом начались стремительные роды, он просто протаранил головой родовые пути и получил обширное кровоизлияние в мозг. Что, собственно, и явилось основной причиной его заболевания, детского церебрального паралича. Родился он вечером, а наутро ко мне пришел заведующий детским отделением реанимационным и сказал, что ребенок на аппарате искусственного дыхания, что он самостоятельно не дышит, и что, если он не задышит на третьи сутки, то можно ничего хорошего не ожидать. Я попросилась к нему, матерям разрешали заходить. И я туда зашла. Ну, он лежал в кювезе, вот я его так первый раз увидела: с трубкой искусственного дыхания, в шапочке, как кукла. Кило триста пятьдесят пять грамм…

Корр. (тихо): Какой маленький.

Ирина Егорова: …Был его вес. Симпатичный как-то вот сразу. Он задышал на вторые сутки. Его отключили от аппарата, но, естественно, оставили в кювезе. А потом, где-то дней через пять нас выписали, но его сразу перевели в кювезе в детскую больницу. Он там находился на донашивании месяц. Туда можно было (и даже нужно было) приходить каждый день, общаться с ребенком, разговаривать с ним, брать его на руки, пеленать. Всё это учили там медсестры. Потом нас выписали, и сказали мне, что «вот мы вас выписываем, но вы воспринимайте его, как будто вот вы его только что родили». Потому что вот с таким весом (собственно, два с половиной килограмма) его и выписали.

И потом в течение первого года уже было видно, что есть проблемы. Да, кстати, когда делали первое УЗИ головного мозга, то мне сказали, что да, было обширное кровоизлияние, но оно каким-то счастливым образом сосредоточилось в желудочках головного мозга. И не задело основные мозговые функции, и, как потом уже выяснилось при дальнейшем обследовании, были задеты те зоны мозга, которые за двигательные функции отвечают – за равновесие, за слаженные движения… И в течение первого года уже, когда ребенок развивается и что-то начинает делать, там, в месяц, в три, в шесть… Ну было видно, что он этого не делает, потому что у него всё время был очень сильный гипертонус. То есть вот эти вот постоянно напряженные мышцы, которые мешали ему двигаться. Этот диагноз – ДЦП – ставится в год, раньше он не ставится. Потому что считается, что гипертонус есть у всех, где-то, там, это массажем, какими-то упражнениями снимается. Но если к году ребенок не начинает сидеть, ползать и делать то, что делают все дети, то уже есть подозрение. Диагноз не ставит лечащий врач в поликлинике, он просто наблюдает за ребенком в течение года, делает заключение и отправляет в специализированную детскую неврологическую больницу номер восемнадцать в Москве. Не знаю, как сейчас, но тогда, двадцать пять лет назад, она была единственная. И со всей России туда привозили детей для освидетельствования.

Надо сразу сказать, что ДЦП – это очень интересное заболевание. Ну, во-первых, оно не лечится. Ничем. И это правда, это нужно понять. Это, кстати, уже давно поняли за границей, и поэтому там они очень успешно ничего не лечат. А у нас лечат. И, кстати, очень правильно делают. У нас есть такие люди, энтузиасты, которые разрабатывают собственные авторские методики, добиваются хороших результатов. То есть они не могут излечить совсем ребенка, но некоторые дети поддаются этим методикам и очень хорошо выправляются. Дети ДЦП – они все настолько разные, то есть нет ни одного одинакового ребенка с этим диагнозом. У всех есть свои особенности, и вот нам, например, помог Ульзибат. Я знаю детей, которым Ульзибат помог намного больше, чем нам. И там вообще просто дети пошли и всё. И у них остались просто какие-то мелкие ограничения. Я знаю, что очень многим помогали костюмы космонавта, которые в Центре ортопедии. И мы это тоже проходили, нам они не помогали, а другим помогали. То есть это такой вот метод проб и ошибок.

Ирина боролась за сына отчаянно, использовала все возможности медицины не только в России, но и за границей.

Ирина Егорова: Скажи, пожалуйста, а помнишь ли ты свое лечение? Вот где ты лечился, как?

Александр Егоров: Ну это был Кипр. Водные процедуры, массаж, кинезотерапия. Кинезотерапия – это когда тебя тянут. На Украине было очень интенсивное лечение. Самое сложное – ЛФК. ЛФК была сложная, интересная.

Ирина Егорова: А как ты свое лечение воспринимал? Оно тебе для чего нужно было?

Александр Егоров: Для того, чтобы стать лучше.

Ирина Егорова: Лучше в каком смысле? Физически крепче или научиться ходить?

Александр Егоров: И физически крепче, и чтобы не бояться всевозможных трудностей, не бояться жалости посторонних людей.

Ирина Егорова: У-у. А ты ощущаешь жалость посторонних людей?

Александр Егоров: Нет. Я сразу им говорю, что извините, это не про меня.

Глава 2. Уклонение

Ирина Егорова: На моем ребенке никто не ставил крест. Даже комиссия восемнадцатой больницы давала ему положительные прогнозы, потому что у него был сохранный интеллект, у него не пострадало ничего, кроме двигательных центров. И мне все только предлагали разные виды лечения. Никто не предлагал мне от него отказываться.

Однако наша героиня видела и другие примеры. Ведь поражения мозга при ДЦП могут быть очень разными, разными оказываются и последствия. Молодым мамам, чьи дети пострадали сильнее, чем Алька, врачи нередко предлагают отказаться от них.

Ирина Егорова: Я видела рыдающих девочек, которым говорили примерно следующее: «Твой ребенок не только не будет ходить, вот он у тебя – заключение офтальмолога – ни хрена не видит, заключение отоларинголога – ничего не слышит. И вообще это растение. И ты никогда не сможешь сама справиться. У тебя муж есть?» – «Есть». – «Не будет. У тебя работа есть?» – «Есть». – «Не будет. И вообще, вся твоя жизнь пойдет под откос, поэтому вот наш тебе совет – перспектив нет, давай оформляй отказ, и в инвалидный дом».

Вот представляете, что себе переживает такая девочка? Которая, может быть, только что вышла замуж, ждала ребенка, и вдруг вот – хлоп! Я считаю, что таким матерям нужна очень серьезная психологическая помощь. Она не должна остаться с этой проблемой одна. Потому что вот эта вот суровая правда, которая на нее обрушивается (а это правда)… ну не всякий может с этим справиться.

Тут есть два варианта. Некоторые молодые женщины ломаются и отдают детей, а некоторые – наоборот, делают болезнь своего ребенка основным моментом своей жизни. И она настолько погружается в эти проблемы, вот в эту болезнь (и таких большинство), начинает, там, его постоянно лечить, с ней невозможно разговаривать ни на какие другие темы, потому что…

Инна Зотова: Потому что она только об этом.

Ирина Егорова: …она сосредоточена только на этом. Тогда не было таких развитых соцсетей, но всё равно интернет уже появился, и вот они все общались на всевозможных форумах, сайтах только о болезнях своих детей и о диагнозах, о том, где какие врачи, куда поехать, где его еще чем-нибудь пролечить, и, в конце концов… когда вот ему уже исполнилось лет пять, я, честно говоря, перестала всем этим… (смеется) заниматься. А поскольку я люблю жить психологически комфортно и вообще предпочитаю делать в этой жизни только то, что мне нравится, то я приняла какое-то решение, неосознанно, что я буду жить так, как будто бы он здоровый. Да, у него есть какие-то проблемы. Ну а у кого их нет, в конце концов? Я буду жить, как будто он здоровый.

Ирина отказалась отдать Альку даже в хорошую школу-интернат, где его можно было навещать и забирать по выходным домой.

Ирина Егорова: Я этого не сделала, потому что я считаю, что ребенок должен жить дома. Он домашний, у нас с ним уже такая связь была сильная. И просто вот отдать его… Я, честно говоря, никого не осуждаю, потому что интернат действительно хороший. Может быть, там даже и социализация была больше, чем она была дома. Но мне кажется, что ребенок должен жить дома, в семье; и любить его надо каждый день, а не по выходным; и что это важнее. Мы учились надомно одиннадцать классов, мы сдали ЕГЭ. А потом мы поступили в университет православный (Свято-Тихвиновский) на исторический факультет.

Отношения с миром людей. Они не всегда складываются и у здоровых детей так, как хотелось бы. А как получилось у Альки?

Ирина Егорова: А вот скажи, пожалуйста, когда ты учился, как к тебе относились другие дети? Были ли какие-то негативные реакции с их стороны?

Александр Егоров: Наоборот.

Ирина Егорова: Помощь предлагали, как-то сочувствовали?

Александр Егоров: Нет, не сочувствовали. Просто мы общались, по-дружески. Я им про себя рассказывал, они мне о себе рассказывали. Всё было, в общем-то, нормально. Общались на равных. Хорошо.

Ирина Егорова: Скажи, пожалуйста, а взаимоотношения с учителями?

Александр Егоров: Прекрасные. Действительно, были прекрасные отношения с учителями. Был даже один выдающийся учитель, который имел все. Был достаточно пожилой, респектабельный господин, физик. Он был лучшим учителем физики, которого я помню. Татьяна Тимофеевна – это бывшая учительница географии моя. Мы друзья, у нас очень хорошие отношения. Мы обсуждаем мировую политику, обсуждаем мультфильмы, обсуждаем кино. Обсуждаем меня, ее.

Ирина Егорова (смеется): А в вузе преподаватели как относились?

Александр Егоров: В вузе, в общем-то, тоже с любовью, всё было хорошо. Я даже подружился и с парнями, и с девчонками из вуза. Никаких проблем у нас не было. В общем-то, я никаких ограничений в себе не ощущал никогда.

Ирина Егорова: Ты закончил исторический факультет, да? А вот чему-то новому ты хотел бы еще научиться? Какие-то другие профессии освоить?

Александр Егоров: Да, я хотел бы, помимо историка, еще быть политологом, разбираться в международных отношениях, в том, что происходит. Я хотел бы быть журналистом-международником.

Глава 3. Совместное движение

Потрясающе, правда? Молодой человек, который практически не может самостоятельно ходить и передвигается, в основном, на инвалидной коляске, получил высшее образование, мечтает об интересных и непростых профессиях. А его мама (без мужа, но с ребенком-инвалидом на руках) блистательно защитила докторскую диссертацию, стала профессором, преподает в нескольких вузах. И материнским подвигом свою жизнь совсем не считает.

Ирина Егорова: Дело в том, что моя ситуация, она всё-таки особенная. Если бы у меня не было мамы, которая фактически помогала мне во всём и на каждом шагу, я не смогла бы продолжать работать.

Инна Зотова: Ты ведь защищала докторскую уже с Алькой на руках?

Ирина Егорова: Докторскую после, да. Кандидатскую до, а докторскую – после. Опять же, работа. Это же не у всех такая работа, как у меня, да? Два присутственных дня в институте философии и лекции по определенным часам. Большинство людей работают с девяти до шести.

Корр.: И каждый день.

Ирина Егорова: Да. И каждый день. И если мать одна, ну куда вот ей девать ребенка? И поэтому, естественно, если есть хороший интернат и у нее нет помощи, то, конечно же, она отдает в интернат. И если бы я оказалась в такой ситуации, ну неизвестно, как бы что было. Ну, потом, у меня всё-таки и друзья были очень хорошие, которые мне помогали.

Особенно помог один из них…

Ирина Егорова: Это человек, который действительно сыграл очень большую роль в моей жизни. Это просто друг, он монах. Мы познакомились через общих наших друзей совершенно случайно, когда у меня был период моего воцерковления и прихода в церковь православную. Это не связано с болезнью ребенка, это началась еще раньше, просто у меня всегда был какой-то интерес к духовной сфере, мне нравилось в этом мире жить, и вот как раз там я обрела очень много друзей и знакомых из православного мира, священников, монахов, и познакомилась с ним, сыну было тогда лет пять, он появился в нашей жизни и как-то так вот стал помогать… ну просто сам. У них какие-то отношения свои образовались с моим сыном, и я ему очень за это благодарна…

Инна Зотова: То есть этот человек, фактически, можно сказать…

Ирина Егорова: Заменил отца? Да.

Инна Зотова: И дал возможность тебе развиваться…

Ирина Егорова: Да.

Инна Зотова: …в профессиональном смысле дальше.

Ирина Егорова: Да, да, вот даже сейчас, когда мне надо куда-то отъехать, я его прошу, и, если у него есть такая возможность, он приезжает и находится с Алькой вместе.

Инна Зотова: Вот, к сожалению, в государстве пока не пришли к такой мысли, что деньги надо выделять не на заведения, на каждого ребенка-инвалида, чтобы его содержать в учреждении, содержать персонал, а, возможно, нужна именно та самая тьюторская система, когда в семью приходит помощник.

Корр.: Да, чтобы ребенок мог жить в семье, а семья могла жить нормальной жизнью.

Ирина Егорова: Это… это очень правильный вопрос.

Инна Зотова: Тебе удалось состояться во многом, и Альке удалось во многом состояться, потому что рядом была вот такая надежная помощь.

Ирина Егорова: Да, да. Но вот сейчас мне кажется, что волонтеры или социальные службы… которые бы приходили и помогали именно физически: помочь, например, вот сесть в такси, куда-то поехать…

Инна Зотова: Да даже отпустить маму на работу.

Ирина Егорова: Да, отпустить маму на работу, а самому погулять, например, с инвалидом, прийти с ним домой, сделать уроки, провести с ним время – безусловно, это очень важно.

Мы долго обсуждали с Ириной службу, которая могла бы помочь семьям с детьми-инвалидами. И не только с детьми. Ведь они растут, взрослеют, а родители у них с годами моложе и сильнее не становятся…

Ирина Егорова: Очень хорошо привлекать именно юношей, во-первых, потому что они физически сильнее и ему будет не тяжело.

Инна Зотова: Альтернативная воинская служба вполне могла бы быть тут.

Ирина Егорова: Вполне! И для инвалида это какой-то выход из круга семьи, общение с какими-то другими людьми, и для самого человека было бы это очень полезно.

Инна Зотова: И, скажи пожалуйста, это ведь тоже может повлиять. Молодой мужчина, который прошел вот такую волонтерскую школу, не дай бог, оказавшись в своей жизненной ситуации вот в такой роли отца…

Ирина Егорова: Он уже так не испугается.

Инна Зотова (продолжает): …он уже не уйдет.

Корр.: А он будет знать, что делать!

Инна Зотова: Конечно.

Ирина Егорова: Во-первых, он будет знать, что делать. Во-вторых, он будет знать, что это всё, на самом деле, не так страшно. Это важно, потому, что от рождения такого ребенка не застрахован никто. Не надо бояться, на самом деле. Жизнь – она… ну, разная бывает, и если вот вам господь такое испытание послал, то, значит, вы справитесь.

Вместо эпилога. Внутренний покой

Инна Зотова: Давай мы вернемся в девяносто пятый год, когда испуганная девчонка родила ребенка… Что бы ты изменила в той своей жизни, каким бы путем ты пошла, уже зная, что тебе предстоит? Что бы ты сделала иначе?

Ирина Егорова: Ну от меня тут вообще ничего не зависело, поэтому, наверно, ничего бы не изменилось, но единственное что… Я бы изменила свое отношение, я бы с самого начала постаралась быть какой-то более спокойной, более уравновешенной, и сразу вот как-то положительно настроиться, что у меня, конечно, не сразу получилось.

Инна Зотова: То есть быстрее бы приняла ситуацию?

Ирина Егорова: Да, да, меньше бы металась, может быть, меньше каких-то надежд питала, а просто как-то вот сразу бы настроилась и всё. Потому что, как это ни страшно звучит, но всякая женщина, на самом деле, это знает, не только женщина, у которой дети с такими проблемами, что наши дети никому, кроме нас, не нужны. Да, могут быть помощники, но по большому счету… Ну и потом, это такой выбор, который как, знаете, самураи говорят… у самураев есть такая пословица, что у самурая нет выбора морального, вернее есть два выхода, но второй выход для самурая невозможен, поэтому у него и нет выбора, для него приемлем только один, всё.

Инна Зотова (тихо): У тебя как путь самурая…

Ирина Егорова: Да. А так, ни о чём я не жалею, более того, я даже вот, кстати, думала как-то, а вот хотела бы я, чтоб вот у меня был здоровый ребенок, но другой, не такой как мой сын. Другой по характеру какой-то, вот… Нет, не хотела бы. Ну, естественно, я боюсь за его будущее, меня вот это тревожит, но я счастлива, что у меня есть именно он, что вот он именно такой, потому, что у него очень хороший характер.

Инна Зотова: Он безумно любит маму.

Ирина Егорова: У нас с ним, да, хорошая связь, и мне, в общем-то, повезло, потому, что не каждой матери так везет, что она со своим ребенком на одной волне. Мы с ним на одной волне. И я не просто его люблю, как любят своего ребенка, а он мне именно нравится. Вот как человек – вот нравится.

Удивительная семья, где безусловная любовь, искренняя признательность, полное взаимопонимание и невероятный оптимизм в самой трудной ситуации – пожалуй, главные чувства.

Александр Егоров: Своей маме я очень благодарен за многое. И бабушке я тоже очень. Бабушке моей, кстати, очень много лет (не скажу сколько). Но она крепка, бодра, и всё у нас хорошо. Я хочу сказать, что мы с мамой… у нас очень хорошие отношения, мы всем делимся. У нас никаких конфликтов. Мама у меня лучший профессор и психолог. Всё у нас хорошо, мы гуляем, мы общаемся, и мы друг друга очень любим!

Алька вырос. Сегодня это уже молодой 26-летний мужчина. Со своим взглядом на жизнь и на свое место в этом мире.

Ирина Егорова: Скажи, пожалуйста, какая, может быть, тебе нужна помощь от государства, общества, чтобы как-то реализоваться? Вот чего бы ты хотел?

Александр Егоров: Я думаю, что мне помощь не нужна, я справлюсь сам. Конечно, первоначальный долг государства – это заботиться о людях. Кому нужно государство, которое не заботиться о гражданах? В наше время появилась благотворительность, когда помогают слабым ребятам встать на ноги.

Ирина Егорова: Ну, ты считаешь, это хорошо? Наверное, это делается для тех, кто нуждается в этом? Есть же люди, которые больше нуждаются, чем ты, например?

Александр Егоров: Безусловно. У них ситуация гораздо сложнее. Я свою ситуацию не считаю сложной.

Продолжение следует…

В детских домах для инвалидов мы встречали немало ребят, чьи родители – не пьяницы, не наркоманы, не асоциальные личности. Просто это действительно очень тяжело – справляться с навалившимся несчастьем, когда нет времени и сил работать, а пособий и пенсий на лечение не хватает; когда уходит муж, а друзья и родственники отворачиваются; когда в крошечной квартире не развернуться инвалидной коляске, а пандусы сплошь и рядом сделаны «для галочки», и ими невозможно пользоваться… Много, безумно много проблем! И дети оказываются в казенных стенах.

И это действительно счастье, когда находятся люди, готовые принять все их заботы на свои плечи. Мы поговорили с двумя такими приемными мамами.

ПРОШУ СЛОВА!

Когда пять лет назад «Поезд надежды» увозил из Челябинской области сразу несколько юных «пассажиров», мы больше всех радовались за 13-летнюю Лизу, которая практически не могла ходить. У ее приемной мамы – Зинаиды – к тому времени уже была одна приемная дочка, тоже с инвалидностью: из-за челюстно-лицевых проблем девочке даже говорить было трудно. Но мамина забота и годы лечения изменили очень многое! Конечно, для этого потребовалось немало терпения и труда.

Корр.: Зинаида, понятно, что это был ваш осознанный выбор. Что вы брали детей с проблемами, вы им помогаете. Это, наверное, непросто. А вообще, что помогает сохранить позитивный настрой со всеми сложностями, со всеми трудностями?

Зинаида: Мне, на самом деле, с ними с обеими очень повезло. При проблемах физических они очень нацелены обе на хорошее. То есть они вот и отличают хорошее от плохого, у них есть совесть, у них есть умение заботиться. И была возможность выстраивать хорошие, теплые человеческие отношения. Они сами позитивные, у них есть желание расти, у обеих. Второй момент, что… ну результат-то виден, движение видно! И это приятно. С одной стороны, что усилия дают положительный эффект, а с другой стороны – это в случае, если бы Лиза осталась там, то там бы у нее жизни не было, потому что там бы у нее был дом престарелых в итоге. И, в общем, это всё-таки, конечно, по сравнению с тем, как она может жить… это настолько небо и земля, что да, это какое-то… очень такое… правильное действие. И это тоже как-то греет.

За годы работы мы заметили, что большинство приемных родителей детей-инвалидов – очень светлые, оптимистичные, открытые люди! Как Зинаида, например. Или Екатерина, которая восемь лет назад стала мамой для Владика с ДЦП. А ведь кроме этого мальчика, за судьбу которого когда-то переживала, казалось, вся страна, у Екатерины еще шестеро детей, из которых кровных только трое, а у всех приемных – разные, но очень серьезные проблемы со здоровьем. Из чего же она черпает свой неизменный позитив?

Екатерина: Позитив? Не знаю. Нет, у меня тоже бывают и взлеты, и падения. И у меня тоже, конечно, бывают очень такие, тяжелые моменты, когда кажется, что всё, наверное, руки опустились. Наверное, всё зря. Всё, что ни делается – всё это уходит в какую-то пропасть бесконечную. И никогда не кончится.

Корр.: А чем боретесь, с помощью чего вот с такими моментами?

Екатерина: Ну, во-первых, меня муж, конечно, поддерживает. И то, что я не одна, а нас двое – это очень важно. Меня поддерживают старшие дети, то есть я могу им пожаловаться, сказать им: «А-а! Всё ужасно, всё плохо! У меня ничего не получается!» И старшие сыновья, и даже вот выросшая приемная дочь, которая меня очень любит, с которой у нас очень нежные отношения сохраняются, она меня тоже очень поддерживает. То есть вот поддержка близких, друзей. И я обращаюсь к психологу, если уж совсем никак. Я обращаюсь, и мне, там, говорят какие-нибудь приятные слова. (Смеется вместе с корреспондентом). Ну да, это всем нужно! И я, конечно… дети меня радуют всё-таки. Если не один, то другой. (Смеется вместе с корреспондентом). У меня их много! Я с ними обнимусь, поговорю, книжки почитаю – и уже становится как-то лучше. А потом, у меня есть хобби, я всё время нахожу какие-то новые. То я вяжу игрушки для детей, по их запросу. Вдруг неожиданно – раз, взяла, сделала мозаичный столик, увлеклась мозаикой. Смотрю вебинары, семинары – как это можно сделать. Учусь этому. Ну и, конечно, вообще я учусь. Учеба меня вдохновляет. Если я чувствую, что вот чего-то мне не хватает, я, там, повторяю старое что-то и давно забытое из профессиональной области – там, из нейропсихологии своей любимой и так далее. Освежаю знания старые, и получаю какие-то новые… Вот оттуда.

Мы хотим вернуться к разговору с руководителем иркутского отдела опеки Анной Самсоненко.

А. Самсоненко: Семейное устройство – это лучший вариант развития событий для ребенка с любым состоянием здоровья. Они все достойны у нас семьи.

Корр.: Конечно.

А. Самсоненко: Мы вообще рады, когда к нам приезжают, особенно западные регионы. Потому что и медицина немножко другая, и, наверное, более такое – западное – восприятие ребятишек приемных. И с особенностями, и без особенностей. Всех хочется устроить в семью. Поэтому мы будем стараться пристроить всех ребятишек, с любым состоянием здоровья.

Корр.: Обязательно будем.

А. Самсоненко: Всех, всех надо. Всех пробовать устроить в семью!

Анна Валентиновна попросила рассказать об одной малышке, которой очень нужны мама и папа. Выполняем просьбу.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

Голубоглазке-Тасе нет еще и годика. Малышка вряд ли осознает, что никогда не видела маму. Только чувствует: в череде сменяющихся лиц нянечек, воспитательниц и врачей ее нет.

С. Ушницкая: Она доношенная, но вот маленькая. Девочка родилась совсем маловесной. 37 недель – и всего 1,5 килограмма. Она у нас и сейчас как Дюймовочка – совсем малюсенькая-премалюсенькая.

О самой, наверное, маленькой воспитаннице иркутского дома ребенка нам рассказывает Светлана Ушницкая, старший воспитатель учреждения.

С. Ушницкая: Она из больницы к нам пришла с зондом. Сейчас она у нас уже из бутылочки ест. Ей, конечно, эта соска дается очень тяжело. Представьте, сколько у нее энергии уходит, чтобы поесть из бутылочки… Конечно, девочки у нас очень терпеливые: могут ее и по 40 минут кормить, и по часу кормить могут. Вот она может пососать минут 10 – отдохнуть. Они посидят с ней, подержат, поразговаривают. Потом снова ее покормят. Потом снова смесь разведут, потому что смесь остыла. Ну вот таким образом выхаживают, конечно, ее. Знаете, как цветочек какой-то. Вот она сейчас наберет немножечко вес, девчонки уже говорят: «Нам бы быстрее ее уже на ложку перевести, чтоб она кушала нормальную еду». Там она вообще быстренько начнет расти.

У Таси четвертая группа здоровья, но говорить о точных диагнозах пока рано. Однако словосочетание «детский церебральный паралич» или название другого серьезного заболевания ни разу не прозвучало в ходе нашего разговора со специалистом.

Корр.: Как она развивается?

С. Ушницкая: Она переворачивается со спины на животик. Когда лежит на животике – она прям очень так высоко голову поднимает, хорошо ее держит, здесь молодец. И такое прям у нее желание, знаете, вот уже ножки-то поджать, чтобы присесть. По возрасту вроде как и пора. Смотрел ее ортопед, смотрели хирурги… У нее небольшая проблема (но это несложно, нестрашно)… Она у нас в подушке. Подушка эта сейчас немножко ей мешает.

«Подушкой» Светлана Александровна называет перинку Фрейка – специальное ортопедическое приспособление для малышей. Ее применяют, если есть подозрение на врожденную незрелость тазобедренного сустава (нередкую проблему новорожденных).

С. Ушницкая: И это ненадолго, это же не навсегда.

Корр.: То есть она ходить будет?

С. Ушницкая: Будет, будет! Конечно. И если бы, допустим, там было что-то прямо серьезное, возможно, она бы была в более жестких распорках. Ей делают массажик, она получает физиолечение. Сейчас, конечно, она у нас еще на высококалорийной смеси, чтобы вес набирала. Она в весе у нас прибыла, пока она находится у нас в доме ребенка, такие щечки у нее появились немножечко. Конечно, она «ручная» у нас. Постоянно на ручках, на ручках…

Корр. (с улыбкой): Кандидатам нужно быть готовым к тому, что дочку с рук спускать…

С. Ушницкая: Нет! Она подрастет, подождите! Ей же захочется бегать. Какие руки? Нет, нет. Вот я, знаете, на нее смотрю… насколько у ребенка такая жажда жизни, такое стремление выжить несмотря ни на что!

Корр.: Но так у нее, получается, ни со слухом, ни со зрением проблем нет?

С. Ушницкая: Чтобы было нарушено зрение – нет. Взгляд она фиксирует. Но она не так длительно, возможно, как хотелось бы, фиксирует взгляд на лице взрослого. Или вот, допустим, на игрушке. Игрушки она замечает, игрушки она берет в руку. Хватательный рефлекс у нее нормальный. Если игрушки нет, она очень внимательно рассматривает свои ручки. Это тоже хорошо. На звук она реагирует. На знакомых взрослых она реагирует комплексом оживления – то есть она улыбается, начинает гукать, знаете, так призывать к себе («не забывайте про меня»). Если кто-то чужой приходит, она видит, но не испытывает таких эмоций, как, допустим, когда видит «своих» взрослых.

Корр.: Она на что больше реагирует – на цветастые какие-то игрушки или на звучащие?

С. Ушницкая: Она реагирует больше на звучащие. Иногда бывает, что вот ребятишки мультики смотрят старшие, и там какие-то – раз! – звуки. Ну или песенки детские. И вот она прям – раз! – и затихает. Слушает.

С докторами тоже разговариваем, здесь вот пока ничего такого страшного… знаете, прямо «ужас-ужас» – вот такого нет. Нам нужно только время и вес. И всё. Надеемся, что кому-то наша кнопка приглянется, кто-то на нее внимание обратит и скажет: «Мы вырастим из этой девчонки красавицу!»