Вот и пришла зима, а значит, уже не за горами долгожданный Новый год - самый семейный праздник. И какое же это счастье для ребенка – встретить его рядом со своими заботливыми и любящими родителями!

МАЛЕНЬКИЕ РАДОСТИ

Н. Любимова: Любой подросток имеет право жить в семье. Любой ребенок.

С этих слов начался наш разговор с директором одного из детских домов Хабаровского края, Ниной Анатольевной Любимовой. Совсем недавно ее учреждение покинул 17-летний Егор. Это событие, по словам Нины Анатольевны, стало настоящим праздником, ведь свою семью мальчишка ждал почти 14 лет…

Н. Любимова: Егор с трех лет был в другом детском доме. Давно можно было устроить. Почему бывший руководитель как-то не удосужился эту тему поднять, с ребенком поработать… Закрылся детский дом, и эти дети пришли два года назад к нам.

Корр.: Расскажите, пожалуйста, Нина Анатольевна, когда Егор познакомился с семьей, как давно это было?

Н. Любимова: Опекун часто брала детей, и у нее уже, по-моему, шестеро их. Она ребенка знала давно.

Корр.: Он ходил на гостевой или сразу уехал в новый дом?

Н. Любимова: Ходил на гостевой режим по выходным, праздникам, каникулам. Они ушли вдвоем – там еще был Паша. Эти дети были очень счастливы. Потому что, они когда пришли с детского дома, который был ликвидирован, они понимали, что они – взрослые, их никто не возьмет… А тут вот раз – и сложилось! У меня просто есть голосовое… Они мне прислали, я прям проплакала всю ночь, что: «Нина Анатольевна, спасибо вам огромное, что хоть какое-то время, но мы поживем в семье, потому что у нас никогда этого не было».

Корр.: Паша и Егор – они друг к другу относились, как названые братья? Что вот они вдвоем ушли.

Н. Любимова: Нет, они просто друзья. Они из разных семей, сироты оба. Но просто они очень давно были в том детском доме, жили в одной комнате и учились вместе.

Обрести семью не только Егору, но и 17-летнему Паше, его товарищу, помог действительно «счастливый случай».

Н. Любимова: У нас был праздник (к Дню защиты детей мы всегда его проводим), и там были гости у нас, наши дети тоже приезжали. Также приезжали вот эти приемные родители со своими детками. И они увидели… Он такой интересный очень – Пашка. Я говорю: «А почему бы и нет? Если органы опеки дадут разрешение, если у них всё сложится...»

Корр.: Удивительно как!

Н. Любимова: Мы всегда, когда провожаем детей в семью, дарим подарки, говорим напутственные слова. Мы устраиваем разных детей. Они у нас длительное время посещают семью, чтобы сложилась эта пара.

Корр.: Это важно.

Н. Любимова: А не так – взяли на выходные два раза, и всё хорошо, и всё замечательно, праздники-тортики, конфетки, шашлычки… Нет. Дети должны узнать традиции семьи. Поэтому мы где-то в течение года стараемся использовать «гости», выходные, праздники. И когда мы уже видим, что да, ребенок – глаза горят, он не только там кушает и его там все развлекают, и он всё делает и помогает – то есть он принимает те традиции, которые заложены в данной семье. Плюс, естественно, семья идет на сопровождение, у нас служба создана. Мы всегда рады их видеть. Мы продолжаем общаться с ними в WhatsApp, они приходят, приезжают в гости. Не потому, что у них проблемы, а просто. Пашке уже будет 18 лет в декабре, Егору в сентябре, через год. Опеке я нашей сказала, что «хоть месяц, хоть два, хоть три, хоть полгода ребенок поживет в семье». У него, может быть, на всю жизнь это заложится – вот эта радость, во-первых, что он стал кому-то нужен. Какой бы хороший детский дом не был, какие бы условия мы здесь не создавали, всё равно это – детский дом. Всё равно люди приходят на работу, уходят домой, а дети остаются

Проблема, которую мы хотим сегодня затронуть, очень непростая и болезненная. Она пока не имеет оптимального решения, но найти его обязательно надо. Ради того, чтобы не страдали безвинные дети.

ОСТРАЯ ТЕМА

Фотографии из семейного архива  Татьяны и Артема Фалиных

Согласно официальной статистике в России 35 действующих женских колоний. В 13 из них работают дома ребенка, в которых содержатся более 500 детей до 3 лет. Это дети, рожденные за колючей проволокой. Они уже с рождения обречены судьбой на страдания и лишения. Эти дети – заложники ситуации.

Корр: Скажи, пожалуйста, Бэлла, как тебе живется в доме у мамы Тани и папы Артема?

Бэлла: Нормально. Здесь весело. Я люблю цветочки рисовать, бегать на улице, гулять.

Корр: Вот какой у мамы Тани характер?

Бэлла: Хороший. Она добрая.

Корр: Бэлла, у тебя мама Таня есть, а еще кто?

Бэлла: Мама Алена.

Корр: А где она сейчас находится?

Бэлла: В тюрьме.

Корр: А ты знаешь, что такое тюрьма? Ты там была?

Бэлла: Да. Мы едем иногда навещать маму.

Корр: Это хорошо, когда у тебя 2 мамы?

Бэлла: Да.

Корр: Ты обеих мам любишь?

Бэлла: Да…

Шестилетняя Бэлла – приемная дочь супругов Фалиных из Нижнего Новгорода. Три года назад обаятельная девчушка еще жила в женской колонии и ничего не знала о жизни по другую сторону колючей проволоки.

Но малышке повезло. О ее печальной судьбе узнали журналисты Татьяна и Артем, у которых в семье уже выросло большое количество приемных детей.

Татьяна: Непосредственно тюремными детьми я заинтересовалась, когда работала в пресс-службе Нижегородской епархии. И однажды я, обрабатывая какой-то репортаж из женской колонии, увидела на фотографиях детей. Я фотографа подзываю: «Слушай, – говорю, – откуда дети-то взялись? Фотки – как из детского садика». А он мне говорит, что там дом ребенка внутри колонии, дети заключенных. И я прям сразу оборвала все телефоны и напросилась туда на репортаж. Потом еще несколько раз делала репортаж, то есть, углубляясь в тему, узнала ее очень хорошо. Я общалась и с мамами, то есть с заключенными, и с сотрудниками колонии, и с воспитателями, которые работают в этих домах ребенка, и с медиками, наблюдала за детьми. И как бы картинка нарисовалась трудная, на мой взгляд, трагичная. То есть с одной стороны, если женщина рожает ребенка, находясь в местах лишения свободы или под следствием, до 3 лет по закону ребенок имеет право находиться при ней. Соответственно, поскольку женщина – в местах лишения свободы, ребенок с ней – в местах лишения свободы. Как это выглядит? Это дом ребенка, там группы, много кроваток – ряды – и отличается от детского дома тем, что мамы туда приходят каждый день и по часу видятся с детьми, гуляют с ними. Но надо понимать, что детей они видят не всегда каждый день. Есть такое понятие: карантин. Или еще что-нибудь. А в колонии это достаточно часто. И они в такие моменты не попадают на встречи с детьми. То есть она не так много времени с ним проводит, она не знает очень много нюансов. В общем, она видит его час-два в день. И потом, освобождаясь, она оказывается с ребенком в режиме 24/7, ее срывает, потому что она не выдерживает такой нагрузки, она к ней не привыкла.

Корр.: Это правильно, что дети, чьи мамы оказались в местах лишения свободы, по обстоятельствам живут в тюремных условиях?

Артем: Этим детям очень сильно повезло, что они видят своих мам, и у них не развиваются патологии типа расстройства привязанности.

Корр.: То есть, вы считает, что лучше в тюрьме, чем в доме ребенка?

Артем: Да, да, да. Это человечность, что созданы такие учреждения, дома ребенка при женских колониях. Потому что общение ребенка с матерью сразу с первых дней – оно очень важно для ребенка. Ребенок получает самое важное в первые месяцы, годы жизни, чтобы быть потом нормальным человеком.…Там все эти побочные эффекты, они просто ни о чём, они справляются гораздо легче, чем расстройство привязанности. Вздыхать и ахать: «Ох, они сидят в тюрьме!» – это вы воздыхаете не про детей. А про себя. Это вы воздыхаете по поводу своих мифов, которые у вас в голове

Корр.: Ну мамы там ведь не самые примерные…

Артем: А не важно!.. Ему до 3 лет хватает, чтобы ему в попу дули, пузико чесали, пятки целовали, на первый крик бросались, успокаивали. Бывает, конечно, и  рожают, чтобы условия содержания были полегче. Есть такие. Не без этого, но в целом такие дома ребенка – это хорошо, что они есть.

Согласитесь, мнение Артема Фалина разумно. А некоторые российские правозащитники – например, Александр Гезалов – уверены в том, что лучшее место отбывания наказания для мамочек с детьми – это колония-поселение. Где нет охраны, и возможно свободное перемещение, даже выход за территорию, и где есть возможность жить семьей. Но пока это только мечты, а в действительности детишкам за колючей проволокой может повезти только в случае встречи с добрыми людьми.

Корр.: Вы сразу двух взяли?

Татьяна: Да. Тогда я приглянулась маме моей Бэллы. А у нее была ситуация такая, что ее ребенку близилось трехлетие, и она в ужасе! Понимала, что если ребенок уйдет в детский дом, то неизвестно, как она ее там будет искать. Она иностранка, то есть, если женщина-иностранка освобождается, то ее сразу принимает миграционный центр и готовит документы на депортацию. И до недавнего времени алгоритм, как ребенка при этом передавать, он был не прописан. В общем, она паниковала очень сильно: найдите, пожалуйста, опекунов моей дочери. И я начала искать варианты, кто бы мог взять под опеку ребенка, у которого мама в колонии, при этом еще ребенок без гражданства, и мама иностранная гражданка

Корр.: Она из какой страны?

Татьяна: Из Молдавии. Вот. И пока я этим вопросом начала заниматься, параллельно оказалось, что прямо в одной группе с девочкой есть еще мальчик. Негритенок. У него ситуация еще хлеще. Если Молдавия – хотя бы близко и понятно, то там мама из Нигерии. Там вообще всё было очень сложно. И мама сходила с ума от ужаса, что она потеряет сына, он у нее единственный, выстраданный. Ну и поскольку никого я не нашла, кто готов этих детей взять, то решила попробовать сама.

Корр.: Артем, когда Татьяна подняла вопрос с предложением взять ребенка не из детского дома, а из тюрьмы, какова была ваша первая реакция?

Артем: Нормальная реакция. Я тюрьмы не боялся.

Корр.: Такая ваша мужская позиция?

Артем: Моя мужская позиция, что у ребенка должна быть семья.

Корр.: Но вы сразу согласились или были какие-то размышления?

Артем: Мы всем детям всегда вначале ищем другую семью. И мы честно искали, но не нашли. Как нам объяснили, у нас практики даже такой не было. Ну дети-иностранцы всегда есть, и их либо забирают родственники, либо – в учреждение. А о том, что ребенка берут граждане России… За всю историю постсоветского периода и советского, в том числе, мы были первыми. И даже механизма не знали. В общем, нас послали в министерство образования, там всё сформулировали, позвонили, сделали.

Татьяна: Причем это очень круто, что получилось нам забрать сразу из колонии, то есть они миновали всякие приюты… то есть прямо «из рук в руки». И органы опеки нам очень помогали. В итоге, несмотря на все препятствия, детей мы забрали. И потом, когда закончился срок у Сашиной мамы, то точно так же из рук в руки я Сашу ей передала прямо на автобусе, который шел в Москву, откуда уже самолет в Нигерию их увозил. Тоже дети ни разу ни дня не были в системе.

Корр.: А сколько он у вас находился?

Татьяна: Полтора года. Мы постоянно навещали маму, перезванивались, отправляли фотографии, ездили к ним на свиданки. Жили в одной комнате. Я им рассказывала про детей, наблюдала, как они с детьми общаются, чтобы для себя понимать…

Корр.: Они не ревновали вас к своим детям?

Татьяна: Я думаю, что немного ревновали

Корр.: А в чём это выражалось?

Татьяна: Ну в таких мелочах… ну очень переживали, что не забыли ли их дети, страдали, очень нервничали. Но на самом деле намного легче стало, когда мы приехали в первый раз на свиданку. Дети провели у меня 5 месяцев, и когда мамы увидели, что дети им рады, что дети их не забыли, что дети их сразу узнали, они прям успокоились. И поняли, что всё-таки я детей правильно настраиваю, и им ничего не грозит. И после этого у нас вообще всё хорошо, доверительно.

Корр.: Я правильно понял, мальчик Саша уже с мамой в Нигерии, а Бэлла с вами?

Татьяна: Да.

Корр.: Скажите, пожалуйста, вам не жалко было возвращать Сашу через полтора года вот такого тесного общения?

Татьяна: Да жалко – это не то слово! На самом деле очень тяжело. Ребенка невозможно не полюбить. Это же не горшок с цветком, это же ребенок. Он в том возрасте, когда он развивается, у него при тебе ставится речь. У мужа как-то спросили: «А как вы пережили эту ситуацию?» А он сказал: «А кто вам сказал, что я ее пережил?»

Артем: Я знал, что есть такая проблема. Тут была статусность детей. Это дети родительские. То есть ребенок, с которым придется расстаться. Вот это вызывало напряжение. К детям прикипаешь, несмотря ни на что… как бы себя ни настраивал, ты же живой человек… детей ты начинаешь любить, какой бы он там не был непрезентабельный. И отдавать потом тяжело… но опять же – действовать в интересах детей.

Корр.: В каком году вы их взяли?

Татьяна: В ноябре 17 года. Ровно три года назад я их взяла. Им обоим было ровно три года. Понимаете, такой возраст. Они у нас говорить начали, они спали со мной, и первые месяцы они писались, а памперсы не признавали – у детей стресс. Я помню, я просыпалась – у меня даже волосы были в детской моче. Потому что они по мне ползали. (Смеется). Ну то есть, понимаете, такое материнство, которое делает ребенка родным для тебя на уровне запахов, тактильных ощущений и т.д.…

Корр.: То есть адаптация у них проходила традиционно?

Татьяна: Да. Я бы даже сказала, что они гораздо легче, чем детдомовские дети, потому что они всё-таки материнские. И по здоровью, и по развитию, то есть они были домашние.

Корр.: А вы для них кто были? Как они вас называли?

Артем: Я папа. Однозначно. Я и сейчас папа. Саша сейчас в Нигерии. Говорит: «Поехали к папе в Россию».

Корр.: А Татьяна?

Артем: Мама.

Для маленьких Бэллы и Саши семья Артема и Татьяны по сути является фостерной. Что это такое? Термин «фостерная семья» пришел к нам из Америки и означает семью, куда дети, оставшиеся без попечения родителей, попадают временно, чтобы в будущем снова вернуться к кровным родителям. Многие наши приемные семьи этого искренне не понимают и задаются вопросом: а ради чего тогда все их усилия и привыкание друг к другу? «Ради самого ребенка!» – уверены Фалины.

Корр.: Они вспоминали свою жизнь в тюрьме?

Татьяна: Да, очень. Вспоминали воспитательницу, которую они очень любили. Ну мы с ней перезванивались, они с ней болтали по телефону, она тоже нас очень поддерживала. Вспоминали какие-то фишки.

Корр.: Ну например?

Татьяна: Саша, например, что-нибудь разлив или уронив, восклицал нараспев: «Ах ти ка-зел ка-кой». (Смеется). Один раз услышав звук сирены, у меня там на телефоне сработала кнопка какая-то, они так закричали: «Поверка, поверка!» Побежали обуваться. У меня был такой интересный момент. Когда мы первый раз приехали навещать мам, там же заходишь в колонию внутрь – в зону, в комнату для длительных свиданий. И когда они узнали, где они находятся, когда начали ходить люди в форме, замелькали знакомые лица, они мне выдали колоссальную истерику. Бэлла, ей было три года, она упиралась и орала: «В тюрьму не пойду обратно!»

Корр.:. Они понимали, что тюрьма – это плохо?

Татьяна: Понимали. Я как журналист много общалась с воспитателями, и они все говорили о том, что двоякая очень тема. С одной стороны, ребенку полезно находиться при матери, да, это хорошо. Но с другой стороны, начиная уже с 2 лет, у детей вот в этих тюремных детдомах… они ж ничего не видят. То, что ребенок на воле – тут он в деревню съездил, тут он на речку сходил, тут он кошку погладил, тут он в гостях был, какого-нибудь хомячка потискал, тут у этих детей такого нет. И уже с 2 лет они начинают четко осознавать, где они находятся. К 3 годам они уже это очень хорошо понимают. Это одна из проблем. В колонии, откуда у меня дети, они придумали такую тему. Они стали их выводить на улицу: гулять, до магазина с ними ходить. Брать, например, старшеньких по двое детей, чтобы они к внешнему миру привыкали, потому что мои, конечно, некоторое время шарахались вообще от всего. Кошек пугались, собак пугались. Но, к счастью, у меня такая активная семья многолюдная, многозвериная, поэтому они у меня недели за две так ощутимо прокачались, и плюс дети такого темперамента, которые очень легко новое принимают. То есть, если первые две недели у нас любая новая поездка – это был крик на любую обновку, то уже через две недели им было интересно: «А куда мы идем? А что мы будем делать?» У них такой азарт начался. Больше узнать, больше увидеть, они наесться впечатлениями не могли и до сих пор, мне кажется, не могут.

Корр.: Они чем-то занимались, увлекались, куда-то ходили?

Татьяна: Ой, да. У нас очень активная жизнь была. Они у меня и верховой ездой занимались, и на занятия по историческому фехтованию ходили – там щиты, рыцарские латы, все дела.

Корр.: Это интересно.

Татьяна: Да, в походы мы ездили, на фестивали, всякие творческие встречи. В этом отношении они у меня были на сто процентов прокачанные.

Корр.: Татьяна, они в ком видели больше маму? В вас или в тех женщинах, которые остались в тюрьме?

Татьяна: Однозначно, что основным поддерживающим взрослым для них была я. Потому что именно со мной было связано знакомство с миром.

Корр.: То есть мама – вы?

Татьяна: На тот момент – да. Но я хочу сказать, что у них очень глубокая привязанность к родным матерям была. Они о них помнили, периодически просили смотреть их фотографии, радовались поездкам.

Корр.: А вы не ревновали их к кровным матерям?

Татьяна: Вы знаете, я с этим вопросом как-то сразу справилась. Когда я поняла, что мне придется брать этих детей, для меня очень важным было полюбить их мам. Я понимала, что только одно условие может меня заставить любимого ребенка отодрать от себя и отдать другой женщине. Эта женщина должна быть для меня не менее дорога. Я посмотрела на мам, поняла, что они вызывают у меня какое-то щемление в сердце, сочувствие, симпатию, какое-то желание защитить, уберечь, и только благодаря этому я с этой ситуацией справлялась. Просто я живу по своим правилам. У меня в жизни много любви. Мне кажется, это важно для счастья. Я не скажу, что у меня жизнь простая. Но никто и не говорил, что счастье – в простой жизни.

Корр.: Артем, Бэлла вас считает папой. Как Бэлла проявляет свою любовь к папе?

Артем: Она скучает по мне, когда меня долго нет, когда я в командировках. Она изъявляет желание позвонить, поговорить: где и чего, когда буду. Когда приезжаю, радуется. Когда с работы прихожу, радуется.

Корр.: Она вам дарила какие-то подарки?

Артем: Ну да, конечно, открытки на день рождения, просто дарит. Я второй после мамы… Куда мне против мамы…

Так может, подобная фостерная семья – это и есть самый правильный выход из создавшегося положения? Ведь когда оказавшиеся поневоле «детки в клетке» перейдут не в казенные учреждения, а к таким людям, как Артем и Татьяна, ситуация реально начнет меняться: дети  будут радоваться сами, радовать своих приемных мам и пап и давать своим кровным родителям-сидельцам надежду и шанс на совместное счастливое будущее.

К счастью, в России немало приемных семей, которые не побоялись взять к себе вот таких детей из детских домов. Но очень часто, наличие родителя в «местах не столь отдаленных» становится серьезным препятствием для ребенка, нуждающегося в семье. Люди боятся неясного будущего. Многие опекуны не знают, что будет происходить после освобождения из тюрьмы мамы или папы. Хотя практика показывает, что процент случаев, когда ребенка пытается забрать к себе родитель после освобождения, увы, незначительный. И всё же, что делать в этом случае опекуну? Комментарий адвоката Антона Жарова.

ШКОЛА ПРИЕМНЫХ РОДИТЕЛЕЙ

Антон Жаров. Фото с сайта http://zharov.info/

А. Жаров: Часто бывает ситуация такая. Вообще она дуальная такая ситуация, интересная. С одной стороны, выходит из тюрьмы папа, хочет забрать ребенка – не отдают. С другой стороны, выходит из тюрьмы мама или папа, но в другом регионе, и при такой же ситуации – и с опекуна снимают опеку в день, когда он выходит. То есть у нас в этом смысле – без руля и без ветрил. Правильно так. Папа либо опекун принимает решение, что действительно отец восстановился в родительском попечении с ребенком? «Не возражаю», – говорит. Пишет: «Прошу снять с меня опеку, потому что папа восстановил свое родительское попечение». Либо второй вариант: папа идет в суд и требует, чтобы ребенка передали ему. И суд выясняет, в интересах ли это ребенка, и как это вообще происходит. Но поймите правильно: родитель, не лишенный родительских прав, вернувшийся из дальней загранкомандировки, вправе требовать, чтобы ребенка вернули ему. И право ребенка быть этим родителем воспитываемым. Поэтому заниматься борьбой ради борьбы – здесь надо пятнадцать раз подумать.

Корр.: Но вы сейчас сами описали ситуацию, когда выходят папа или мама из тюрьмы, с опекуна сразу снимают все выплаты. А мама и папа пока на пороге не появились, и неизвестно, появятся ли. Что делать опекуну? Он по-прежнему опекун или никто уже?

А. Жаров: Ну, вопросы «сняли выплаты» и «отменили опеку» несколько разные в данном случае. Если просто сняли выплаты, то нужно идти в суд и требовать, чтобы эти выплаты восстановили. Потому что эти выплаты не опекуну, это выплаты ребенку. То есть государство решило, что оно сняло его с довольствия, с полного государственного обеспечения. Любой ребенок, оставшийся без попечения родителей, имеет право на полное государственное обеспечение. Только в случае, когда он в детском доме, это полное государственное обеспечение выделяют в виде трусов и отопления. А когда он находится у опекуна, полное государственное обеспечение выделяется (иногда смешно говорить, что на эти копейки можно кого-то обеспечить), но, тем не менее, выдается наличными опекуну для того, чтобы опекун обеспечил питание, одежду и т.д. Поэтому, если сняли только выплаты, нужно идти и требовать, чтобы эти выплаты вернули в суде или в административном порядке. Если сняли опеку, как таковую, то здесь ситуация очень интересная. А куда ребенка мы денем?

Корр.: Обычно настаивают на том, чтобы опекун передал ребенка родителям.

А. Жаров: Вот как? Догнать и передать? Ну понимаете, да? Даже при декларации «да, да, да, я готов забрать», очень часто некуда просто забирать. Органы опеки, которые так поступают, просто пороха не нюхали. Потому что все понимают, что будет дальше. Да, ребенка физически можно отвезти куда угодно, обычно он много места не занимает, его можно, в принципе, втолкнуть в любую квартиру. Но что будет дальше? Поэтому правильный здесь подход такой. Это должна быть инициатива родителя. Мы насильно впихивать никого, даже собственного ребенка, в семью не должны. Если родитель приходит и говорит: «Я хочу забрать ребенка», – здесь препятствий ему быть не должно (ну таких, надуманных, да). Но по факту сложилась ситуация такая, что просят принести справку с места работы, что есть какой-то доход, что ребенок не будет голодать – вот это подтвердить. И здесь, конечно, большая роль опекуна. Пока ребенка не вернули родителю, опекун является законным представителем ребенка и может, в том числе, обращаться в суд и в другие органы (не только в органы опеки и попечительства) с различными заявлениями, просьбами, вопросами, запросами и т.д. И здесь надо активно этим пользоваться.

Но, к сожалению, в большинстве случаев опекуну мало кто может подсказать, что в этой ситуации делать. Органы опеки решают свои проблемы, скажем так. Папа или мама, вышедшие из тюрьмы, решают свои проблемы. И здесь остается без защиты только сам ребенок. У него есть только опекун, который обязан его защищать. Ну что поделаешь, придется защищать.

Вот таких смелых приемных родителей, которые смогут защитить от жизненных невзгод, и ждут многие воспитанники детских домов в разных уголках нашей страны. В том числе и две обаятельные сестренки с Дальнего Востока. И кто знает, может, именно сегодня рассказ об этих девочках услышат их будущие приемные родители.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

О 6-летней Тамине и 5-летней Юле нас попросила рассказать Юлия Пимонова, специалист регионального банка данных Амурской области. Сёстры попали в детский дом, когда их кровная мама оказалась в тюрьме. Елена Смердова, директор учреждения, подробнее рассказала нам о девочках.

Корр.: Елена Владимировна, давно они оказались у вас в учреждении?

Е. Смердова: Два года, уже третий. Мы их пробовали устроить, но узнают, что мама не лишена прав, а находится в местах лишения свободы, и не рискуют. Очень хотелось бы, чтобы какое-то семейное воспитание получили. У них не очень благоприятный опыт проживания в своей кровной семье. И Тамина многие вещи помнит. Иногда они могут даже что-то транслировать о своей прошлой жизни.

Корр.: Рассказывать.

Е. Смердова (перебивает): Они помнят маму. Мама им иногда звонит, мы всякий раз наблюдаем за тем, как они общаются с мамой. Они её как-то воспринимают… «Мама, здравствуйте. Мама, что вы нам расскажете? Мама, ответьте, пожалуйста, на наш вопрос…» – Тамина так разговаривает. Знаете, вот не как с близким человеком. Это, скорее всего, в силу того, что они в малом возрасте остались без нее.

Корр.: И Юля, и Тамина – они открытые или всё-таки выдерживают какую-то дистанцию?

Е. Смердова: Юля более открытая, Тамина больше интроверт, и поэтому она более сдержанная. Присматривается, оценивает ситуацию. Юле главное внешние какие-то атрибуты – какие-то игрушки, красиво чтобы было, ей становится интересно, она быстро входит в разговор, всё спрашивает. Вот у нас Юля. Юль, давай поздороваемся?

Юля: Здравствуйте!

Корр.: Привет, Юля! Какая ты маленькая-то у нас. Скажи, пожалуйста, Юль, ты рисовать любишь?

Юля: Да!

Корр.: А что рисуешь?

Юля: Кукол.

Корр.: Ты каких-нибудь животных любишь?

Юля: Да.

Корр.: Кто тебе больше нравится?

Юля: Собака.

Корр.: А ты хотела бы завести собаку?

Юля: Нет, она кусается!

Корр.: Юленька, а есть у тебя любимая сказка?

Юля: «Репка», «Колобок», «Курочка Ряба», «Кошкин дом».

Корр.: Ух, сколько сказок ты знаешь! А мультики любишь?

Юля: Нет!

Е. Смердова: Песни любит слушать.

Корр.: А ты поешь сама?

Юля: Да.

Корр.: А ты лепить из пластилина любишь?

Юля: Да.

Корр.: А что ты лепишь?

Юля: Вареник!

Корр.: Вареники любишь лепить?

Юля: Пельмени…

Е. Смердова: Она любит продукты лепить.

Корр.: Ты любишь покушать?

Юля: Да.

Корр.: А что ты больше всего любишь?

Юля: Пельмени, колбасу, сосиски!

Корр.: В общем, всё мясное!

Подвижная Юлька всегда не прочь подкрепиться чем-нибудь вкусненьким. А еще Юлька любит играть в догонялки и салочки, покорять спортивную площадку и кататься на качелях. Девочка обожает гулять на свежем воздухе и берет с собой повсюду сестру Тамину.

Корр.: Юля, у тебя есть сестренка. Скажи, пожалуйста, она какая?

Юля: Она хорошая, вместе играем.

Корр.: Она веселая или спокойная?

Юля: Спокойная.

Корр.: Она строгая?

Юля: Нет!

Корр.: Юль, а кем ты хотела бы стать, когда вырастешь большая-большая?

Юля: Павловной!

Е. Смердова: Павловной? Воспитателем!

Юля: Да. А Тамина – Марья Геннадьевна.

Е. Смердова: А Тамина – как Марья Геннадьевна. Тоже воспитатель.

Юля: Да!

Корр.: В общем, вы будете две воспитательницы.

Юля: Да.

Внешне сёстры очень похожи друг на дружку. У обеих – русые волосы и карие глаза-вишенки. А вот по темпераменту девочки и правда отличаются.

Е. Смердова: Тамина – она очень серьезная. Она немножко взрослее выглядит своего возраста. Может быть, это связано с тем, что у нее младшая сестра, и она о ней проявляет заботу и опеку. Юля немножко беспечнее, потому что она знает, что есть Тамина, которая ей поможет, а иногда даже может и сделать за Юлю. Поэтому Юля немножко, конечно, разбалованнее, чем Тамина. Они редко когда ругаются. Бывают такие моменты, как у всех девчонок, если там что-то не поделили, но в целом они очень дружные девчонки.

Корр.: Расскажи, пожалуйста, Тамина, во что ты любишь играть?

Тамина: Я люблю куклами играть еще с колясками.

Корр.: В дочки-матери играешь?

Тамина: Да!

Корр.: А тебе какая роль больше нравится – быть дочкой или мамой?

Тамина: Мамой.

Корр.: Скажи, пожалуйста, Тамина, ты ходишь в какие-нибудь кружки? Может быть, петь или танцевать.

Тамина: Петь и танцевать. Я еще на кружок хожу «Умелые ручки»: мы там клеим, рисуем, режем, поделки делаем. Я люблю лепить лисичку и косичку!

Корр.: Интересно! А что обычно рисуешь?

Тамина: Я люблю улитку рисовать.

Корр.: Расскажи, пожалуйста, Тамина, какая у тебя сестра?

Тамина: Маленькая, а я большая.

Корр.: Она веселая или спокойная?

Тамина: Веселая.

Корр.: А вы с ней играете во что-нибудь?

Тамина: Да, в дочки-матери играем.

Корр.: Скажи, пожалуйста, Тамина, а ты готовишься уже к школе?

Тамина: Да, готовлюсь.

Корр.: А что ты умеешь уже?

Тамина: Уже писать научилась.

Корр.: Ого, молодец! Скажи, пожалуйста, Таминочка, ты с ребятами из группы дружишь или только с сестренкой дружишь?

Тамина: Со всеми дружу.

Корр.: А вот хороший друг – он какой должен быть, как ты считаешь?

Тамина: Вместе играть и вместе рисовать!

Корр.: А как ты думаешь, ты – хороший друг?

Тамина: Да!

Е. Смердова: Вот такие у нас две мадам. Девчонки интересные. Они друг дружку очень любят. Вместе поступили, в одной группе воспитываются, поэтому всегда вместе: на всех праздниках, на всех прогулках. Ну если только на занятиях врозь бывают, потому что возраст разный. У них проблема с развитием речи – и у одной, и у другой – поэтому они посещают занятия логопеда. В связи с тем, что коррекционное учреждение, они обязательно посещают у нас занятия с психологом. Очень старательны, всегда с большим удовольствием идут на все занятия: и поют, и танцуют, и стишки читают. Они вообще такие творческие.

Корр.: Вот на ваш взгляд, к чему больше склонность у Тамины, а к чему – у Юли?

Е. Смердова: У Юли… мне кажется, она больше творческая натура. То есть она вот такая – «человек настроения». Если оно есть, она сделает всё очень хорошо. Тамина больше, мне кажется, такая девчонка-гуманитарий, она может и почитать, и посидеть книжки посмотреть.

У Юли и Тамины есть старший брат Кирилл. В этом году ему исполнилось 13 лет. Он тоже воспитывается в детском доме, но в другом городе. По словам регионального оператора Юлии Николаевны Пимоновой, в интересах детей их могут разделить. Но кто знает, может быть найдется такая семья, которая будет готова взять под опеку всех троих? Потому что и Кирилл, и Тамина, и Юля нуждаются в заботе и любви ответственных, в меру строгих и понимающих родителей.