Корр.: Сейчас обсуждается очень активно предложенная Минпросом реформа законов о семейном устройстве детей-сирот. И одним из основных, краеугольных камней в этой реформе значится обязательное психологическое тестирование потенциальных приемных родителей, усыновителей и опекунов, а также всех членов их семьи совместно проживающих, в том числе – детей. Последующее тоже регулярные обязательное психологическое тестирование. Насколько это может быть эффективным в плане предотвращения каких-то насильственных действий в отношении детей в приемной семье (последующих, потом), каких-то негативных взаимоотношений, вообще выявление того, кто способен быть хорошим приемным родителем, кто неспособен? Может ли это предотвратить возвраты детей из приемных семей обратно в детские дома?

Д. Старостин: Под тестированием здесь может иметься в виду нечто более широкое, нежели только само тестирование. То есть использование психологических тестов отдельно или, может быть, каких-то составных батарей тестов. И если говорить о последнем, то, с моей точки зрения, это абсолютно недостаточно для того, чтобы диагностировать и личность будущих приемных родителей, и диагностировать то, что происходит в том семейном окружении, куда ребенок должен будет попасть или где должен оказаться. То есть, этого точно будет недостаточно.

Корр.: А есть какие-то методы, которые были бы достаточны?

Д. Старостин: Скорее всего, речь едет про определение того, насколько будущий родитель приемный готов к родительству. То есть речь едет о так называемой родительской компетенции. И…

Корр. (одновременно): Не просто к родительству, к приемному родительству.

Д. Старостин: Да. Значит, соответственно, насколько данный человек или группа людей (это может быть отец и мать будущие приемные)… насколько они компетентны как родители вообще и, в частности, насколько они готовы действительно к очень необычным, сложным обстоятельствам, которые их ждут. Никогда я не изучал, существуют ли тесты, методики, которые направлены именно на выяснение таких компетенций родительских, для таких условий. Я думаю, что, скорее всего, есть. Особенно там, где все-таки институт приемных родителей более-менее развит. Я думаю, что эти задачи решались. Конкретно не могу про это говорить. Но опять же, что необходимо для диагностики целой… Я думаю, что тут – это мое особое мнение – я очень скептически отношусь к психологическому тестированию. Если очень коротко обосновать мой скепсис, он связан с тем, что, чаще всего, вот те результаты тестирования, которые мы получаем, они, в свою очередь, требуют дополнительного толкования. А значит, они не являются теми самыми первичными данными, на основании которых мы можем строить наши психологические рассуждения. В этом смысле всё, что я знаю, о психологическом тестировании, оно примерно вот в этом русле. В этом смысле я считаю, что это не является рабочим инструментом. Может быть, это возможность получить какие-то данные, которые помогут сформировать те или иные гипотезы, которые можно проверять в дальнейшем. Но как первичный материал, как сведения, на которых могут основываться те или иные суждения, я считаю, что это недостаточно.

Если говорить про то, что (как я могу себе представлять) может быть, достаточно, все-таки речь едет про комплексную диагностику и каждого из участников будущих событий, и в целом семейной структуры. И, прежде всего, такая диагностика могла быть основана на так называемых структурированных интервью, которые могут быть особым образом, например, модифицированы под решение этих задач. И в этих интервью можно получать достаточно значимый материал, сведения, которые позволяют судить о том, насколько компетенция существует или ее не существует. И какая она вообще, и как она может быть изменена. Тут тоже важный момент: ведь мы четко понимаем, что, строго говоря, никто из нас к родительству вообще изначально не готов. Потому что никто никогда систематически никого не обучал быть родителями. Тем более к родительству в таких обстоятельствах никто не готов. Поэтому мы сразу можем сказать, что вот эти компетенции, которые требуются, они будут явно недостаточны. И здесь мы должны будем ориентироваться в формировании каких-то суждений, отталкиваясь от понятия… есть в отечественной психологии такое понятие, как «зона ближайшего развития», то есть, насколько данный человек способен обучиться этим компетенциям. Тут тоже такой очень сложный вопрос. Тоже я думаю, что большинство тех, кто далек от этой проблематики, этого нюанса может не знать, касающегося того, что изначально, по умолчанию, мы все должны понимать, что этих компетенций не хватает ни у кого. Опять же, вопрос: в какой степени? Другой вопрос: насколько мы способны получить эти компетенции в ходе, например, тренинга? Потому что есть люди, которые и в ходе тренинга не смогут развить эти компетенции, кстати.

Корр.: Но значит ли это, что они обязательно будут плохими родителями?

Д. Старостин: Если у них нет компетенций?

Корр.: Если они не смогли что-то освоить в ходе тренинга.

Д. Старостин: Будут ли они плохими родителями? Понимаете, словосочетание «плохие родители» – оно очень многозначно в том смысле, что речь может идти о чем-то ужасном, например. Но, в то же время, это может быть что-то не очень ужасное, просто, там… если родитель недостаточно готов к тому, чтобы воспитывать ребенка в этих обстоятельствах. Обязательно плохим родителем… Если говорить вообще, то отсутствие родительских компетенций может приводить к тому, что те задачи, которые нужно будет решить для того, чтобы дать шанс ребенку… они не будут решены, скорее всего. И шансы будут упущены. Например, ситуация может ухудшиться.

Очень скептически отношусь к тестологии вообще, в частности, к тестологии, которая в наших условиях будет применяться, и в частности к тем батареям, которые будут формироваться. Я очень к этому скептически отношусь. И что там показывает тестирование – для меня это настолько проблематично, я могу сразу сказать, что с точки зрения строгого обоснованного подхода, научного, оно очень-очень проблематично. Мы должны четко понимать: мы вступаем в область, где имеем дело с событиями очень большой сложности, которые – тоже очень важный момент – которые на самом деле, понимать с позиции обыденного опыта, даже большого жизненного, невозможно. И чуть глубже мы когда погружаемся в проблематику, мы очень быстро начинаем это понимать, что наш опыт, который у нас есть к полувеку нашей жизни, наши знания – они, на самом деле, в этой ситуации оказываются недостаточными, чтобы понять, о чем едет речь. Это очень важный момент. И достаточная степень критичности к собственной оснащенности – это тоже важный показатель готовности к родительству. Почему? Потому что если эта критичность есть, то она, по крайней мере, позволяет обратиться за помощью к кому-то, почитать книгу. То есть попытаться понять, где недостаток, где не так и как это можно улучшить. Это тоже очень важно, потому что в любом случае, учиться-то предется в опыте.

Корр.: Это всё понятно. Вопрос, покажет ли это психологическое обследование на этапе, когда люди, возможно, еще даже не знают, какого возраста ребенка они возьмут.

Д. Старостин (перебивает, одновременно): Смотрите, скорее всего, то психологическое тестирование, которое мы с вами обсуждаем, которое вызывает скепсис, раздражение и недоумение… Скорее всего, нет. То, о чем я говорю, оно, скорее всего… понятно, что я говорю о хорошем...

Корр. (одновременно): Но это серьезное комплексное обследование, длительное, видимо…

Д. Старостин (перебивает): Я думаю, что, конечно, покажет.

Корр.: Насколько длительным и серьезным, и всеобъемлющим должно быть такое обследование? Сколько времени оно займет?

Д. Старостин (одновременно): Значит, так. Смотрите. Я сейчас ориентируюсь на базовые подходы к диагностике, которым для меня, конечно, является клинико-психологическая диагностика. Обычно это, как минимум, три интервью по 100 минут, к которым могут добавляться еще несколько интервью, если, например, обнаруживаются вопросы, которые не удалось прояснить в течение первых двух-трех интервью.

Корр. (одновременно): С каждым членом семьи?

Д. Старостин: Да, да. Плюс тут ведь мы имеем дело все-таки с семьей, и нужно, конечно, наблюдение за семьей, соответственно, нужны дополнительные семейные встречи, когда мы с людьми, которые станут главными людьми в жизни ребенка, должны будем обязательно посмотреть то, что происходит в их отношениях – это еще три встречи. То есть, вот посчитайте, сколько это времени уйдет. Нужно к этому добавить время на обработку сведений, которые мы получили, плюс еще нужно добавить время на подготовку. Значит, смотрите: что с точки зрения тестирования имеет смысл? Те методики, которые позволяют собрать дополнительные сведения. Или начальные сведения. Ну, например, вот что я принимаю – это анкетирование, когда мы составляем анкеты, где можем получить прямые ответы на прямые вопросы: пол, возраст, образование, судимости, отсутствие судимостей и так далее.

Корр.: Ну это по определению предоставляют такую справку об отсутствии судимости.

Д. Старостин: Вы знаете, что… важный момент, что это должно быть составлено именно теми, кто организует исследование, эти специальные анкеты. И потом на основании этих анкет… то есть, сначала любой интервьюер их изучает и, в том числе, на основании их он составляет еще тактику интервьюирования, потому что сразу можно увидеть какие-то проблемные зоны, которые…

Корр. (перебивает): То есть родители должны сначала еще предоставить некий такой пакет документов человеку, который будет проводить тестирование?

Д. Старостин (одновременно): Нет, документы они предоставляют, например, в органы опеки, с которыми интервьюер ознакамливается обязательно, и еще они заполняют анкету, которую им интервьюеры предлагают. Она, в общем, анкета, которая собирает сведения о том, кто человек, его жизненном пути и так далее, и так далее. Как бы, с одной стороны, формально, с другой стороны, быстро наполняющаяся содержанием, которое можно обсуждать. Плюс составить заключение, комплексное и обоснованное, которое устроено таким образом: мы говорим, что нашли то-то, перечисляем эти находки на основании критериев, которые мы заранее определяем… Причем важный момент: перед тестированием – это очень важно! – каждый из участников тестирования четко понимает, каким образом он проходит тестирование. Последовательность, какие вопросы ему будут задавать, как, какие критерии оценки. То есть он или она заранее должны знать всё абсолютно об этом. То есть не должно быть, чтобы это было слепо…

Корр.: То есть не то что человек пришел и начал отвечать на какие-то вопросы…

Д. Старостин (одновременно): Да, да, да. То есть там нету такого, что человека там начинают…

Корр.: Пытать!

Д. Старостин (одновременно): Пытать! Да, да, да. Он должен подготовиться или она должна подготовиться. То есть четко, чтобы заранее понимать, что это не просто там вот некоторые субъективные впечатления интервьюера. Итоговая оценка дается на основании критериев, которые заранее существуют, они четко прописаны. Вот это очень важный момент. Потому что чаще всего мы в нашей практике психологической делаем то, что заранее никаких критериев не прописано. И вот как там специалист-коллега принимает решение – абсолютно непонятно. И когда мы пытаемся это прояснить, например, когда опрашиваем эксперта в суде, выясняется, что никак эксперт не может объяснить, как он приходит к определенным выводам. Поэтому обязательно критерии должны быть заранее. Речь едет про инструмент, который должен быть подготовлен очень тщательно, взвешенно и обоснованно. Есть еще один момент. Вообще то, что касается психологии, как некоторой области активности человека, я думаю, что для вас это не секрет, что психология только претендует на звание научности. До чего-то, связанного с научностью, к сожалению, мы очень далеки. Единственный способ, так или иначе, быть основательными и иметь обоснованность суждений – это нам выявлять события, которые очевидны для всех. И после этого, на основании вот этого говорить, что вот мы увидели все, что это так, а теперь мы предлагаем наши толкования. Другого пути нет. Потому что, к сожалению, уровень наших знаний такой, что мы, строго говоря, научные суждения выносить, в общем-то, до сих пор еще не умеем.

Корр.: То есть, строго говоря, психолог не может сказать: «Этот человек будет хорошим приемным родителем, а этот не будет». Он может сказать, что этот человек гибкий в принятии решений, там, какой-то еще. Или может?

Д. Старостин (одновременно): Нет, нет, нет. Я думаю, что нет… Вы знаете, что мы можем заранее ввести критерии. Но тут начинается…

Корр. (перебивает): Какие именно критерии? Какие качества должны быть определены?

Д. Старостин (одновременно): Смотрите. Значит, я начинаю с простого примера, то же самое интервьюирование… мы можем ввести, например, блок вопросов в анкетировании, а потом это в интервью. Они, кстати, будут являться особой темой для обсуждений. Например, вопрос о том, совершал ли интервьюируемый в своей жизни те или иные педофильские действия. Вопрос номер один для человека, который находится в этой области, для того чтобы сразу отсечь людей, которые, на самом деле, ищут доступ к тому, чтобы свои потребности педофильские сексуальные здесь удовлетворить.

Корр.: Ну кто же признается?

Д. Старостин: Вот! А тут всё очень просто, на самом деле. Мы можем это выявить, например, на основании документов, которые у нас…

Корр.: У него нет смысла идти на анкетирование, его не допустят! Он даже не дойдет до психолога: он не сможет предоставить справку о несудимости.

Д. Старостин (одновременно): Нет, нет, нет. Там же ведь гораздо более сложные вещи. То есть то, что касается, например, судимости за педофилию, тут всё просто. Я на примере привожу. Вы говорите, «есть ли такие критерии». Вы не спросили о том, а можно ли специалисту или группе специалистов (все-таки, тут речь едет про комиссионное решение) в общем...

Корр.: То есть, это должна быть комиссия?

Д. Старостин: Да! Я думаю, что, конечно, это комиссионное решение. И все-таки наш опыт практики, касающейся семейных споров вообще и семейной проблематики, он приходит к тому, что все-таки, наверное, ответ на те или иные вопросы, которые у нас возникают, экспертные, должны быть комиссионными. Это еще более, кстати, усложняет ситуацию. Значит, дальше. Вы меня спросили, а может ли эксперт четко сказать, что этот человек не сможет быть хорошим родителем, приемным родителем. Я говорю: да, конечно. Вот, например… и мы можем перечислить другие параметры, по которым он явно не пройдет просто отбор. Точно могу вам сказать

Корр.: Для человека, судимого по педофилии, не нужно психологическое обследование… А у меня действительно вопрос: насколько я знаю, это мировая проблема, что невозможно выявить педофила, пока его не поймают на горячем. Не получается. Они проходят любые тесты.

Д. Старостин: А вот мы сейчас начинаем сразу углубляться как раз в вот эту проблематику. А если мы не имеем данных о том, что совершались прямые, то есть, подтвержденные…

Корр.: Так о том и речь! Дело в том, что тех, кто по документам не проходит, отсечет опека. Для этого не нужно обследование. То есть в этом и смысл, что психологическое обследование должно отсечь тех потенциально плохих родителей, которые проходят по всем документам. То есть у них нет судимости, у них нет никаких других плохих документов. У них нормальное здоровье, психиатр поставил им «добро». Как отсечь того, кто будет плохим родителем?

Д. Старостин: Ну, собственно, тогда мы и подходим к вопросу о критериях. Критерий «способен быть приемным родителем»/«не способен». То есть, соответственно, это некоторый набор оценок, я думаю, что речь едет про достаточно сложный набор оценок, который должен будет выставляться… опять же, если упрощать, если приемный родитель набирает некоторый балл по тому или иному параметру (или суммарно нужно считать), он не проходит. И наоборот. Давайте так скажем: что касается обоснованных психологических оценок, наверное, уже лет ну точно десять… очень активно в практике (она, прежде всего, касается психофармакологии, не удивляйтесь, что я об этом заговорил) используются особые методы так называемых экспертных оценок. Я почему заговорил про психофармакологию, потому что при создании новых лекарств в психиатрии, психофармакологических лекарств, нужно понять их эффективность. Ну, соответственно, безопасность. Для этого нужно провести тестирование, когда люди принимают лекарство – испытуемые, в клинических исследованиях – нужно оценить эффект. Никто кроме специально подготовленного эксперта это сделать не может – никакой компьютер, никакой тест. Это вот уже выявлено внутри этой практики. И новые методики – они, на самом деле, действительно дают возможность получить очень хорошие, надежные оценки. То есть создается заранее шкала оценок. К ней создается интервью – структурированное или полу-структурированное, которое проходят, например, испытуемые или человек, тестируемый в другой области, и он проходит интервью у человека, который особым образом натренирован проводить это интервью. И, соответственно, выставлять оценки в соответствии со критериями оценки. Более того, такой человек может существовать, только если существует некоторая группа. Кстати, статистически выявляется, какой должна быть группа экспертов, которые как бы натренированы одинаковым образом проводить интервью и одинаково понимать его. То есть живой человек становится экспертом, который очень точно настроен на выполнение определенной процедуры. Так вот такие же примерно методики вполне можно создать при, в общем-то, сейчас любом тестировании.

Корр.: А как сложно подготовить такого эксперта и создать такую комиссию?

Д. Старостин: Это стоит денег, это сложно. Безусловно, это то, что масштабируется. Например, такие навыки – они масштабируются. Но речь едет про достаточно трудно организуемый процесс, дорогостоящий, который стоит денег реально. Фармакологические компании богатые – они способны это сделать, они вкладывают деньги.

Корр.: Грубо говоря, сколько нужно времени и денег, чтобы хотя бы одного подготовить? Примерно.

Д. Старостин: Кстати, интересный вопрос, очень интересный вопрос, он такой конкретный. Значит, первое: кто попадает туда, сначала, в эту группу? Это должен быть клинический психолог. Причем именно клинический, потому что клинические психологи уже натренированы на диагностику, и их навыки привязаны под диагностику номенклатуры международной классификации болезней номер десять. Это всё очень связано между собой тестовой системой. Это первое. Значит, должен быть опыт определенный в работе с уже консультирующимися пациентами. Дело в том, что у меня есть опыт как раз участия в работе вот такой группы. Для того чтобы настроить группу в 12 человек, примерно уходит где-то полгода. И потом еще эта группа должна сохраняться, и она должна постоянно быть в тестировании, в калибровке. Группа раскалибруется, если она не калибруется обратно. Потрясающе интересные вещи! Но, в принципе, с моей точки зрения, вот это как раз представляет собой ценность с точки зрения обоснованности оценок.

Корр.: Так, нам нужна группа клинических психологов, имеющих и образование, и опыт, практический опыт в этой области, которая постоянно, много месяцев, как минимум, если не лет, работают в некоей связке.

Д. Старостин: Да.

Корр.: А теперь представим: ежегодно от 50 до 70 тысяч детей, оставшихся без попечения родителей, устраиваются в семьи. Соответственно, от 50 до 70 тысяч семей должны пройти это психологическое обследование.

Д. Старостин: Да. Интересная калькуляция, ага.

Корр.: Есть ли такая возможность в принципе? Может ли проводить такое обследование психолог детского дома? Или педагог-психолог ближайшей школы, штатный психолог в отделе опеки?

Д. Старостин: Могу сразу сказать «нет», потому что компетенций не хватит. Записать паспортные данные, рассказать про процедуру, дать тесты вот эти вот простые – да. Но произвести оценку, про которую я говорю, нет однозначно. То есть, это задача, которая не решаема в нынешних условиях. Еще раз, возвращаясь к проблеме тестирования, сразу говорю, что эта затея обречена на провал. Потому что то, что используется, оно научно не обосновано, практически не подтверждено. Еще раз, я обращаюсь к опыту, который очень хорошо финансировался (в другой, правда, области) и который мы можем, например, взять сюда, в другие области тестирования.

Корр.: И адаптировать.

Д. Старостин: Безусловно. Кстати, еще нужно обязательно заложить под подготовку программы по созданию согласованности между специалистами, калибровки – это еще затраты и время.

Корр.: Проблема еще в том, что психологов в области семейного устройства детей-сирот не готовит нигде и никто. До сих пор нет таких курсов обучения. То есть, где их взять?

Д. Старостин (одновременно): Вы знаете, что это как раз проблема решаемая. То есть, например, речь едет про некоторую большую… скажем так, мета-группу экспертную, которую можно создать. Эти люди не обязательно должны быть экспертами в области, например, воспитания приемных детей. Они должны быть экспертами в данном конкретном тестировании. Этого вполне достаточно. То есть, в этом смысле, здесь не требуется опыт и не нужно торопиться – средства, время, чтобы он появился. Тут скорее необходимы навыки клинической диагностики и навыки особой диагностики, которая формируется в этой группе. Да, это решаемо. 70 тысяч в год должны пройти тестирование, да?

Корр.: Это семей!

Д. Старостин: Семей, семей.

Корр.: То есть, умножаем на 2-3 человека. Хорошо, давайте возьмем по минимуму – 50 тысяч семей.

Д. Старостин (одновременно): Минимум 50 тысяч семей… Мы можем очень грубо подсчитать. Условно говоря… хорошо, пускай один специалист смотрит одну семью. Вот от начала до конца, как я сейчас это делаю, решая другие задачи, например, в спорах за детей, да? Один я смотрю всё от начала до конца. Это, получается, 70 тысяч тестирований. Давайте так: допустим, одно тестирование можно сделать за месяц. То есть, один специалист может сделать 12 тестирований за год. Интересно, сколько это может стоить…

Корр.: Нужно еще одномоментно иметь такое количество специалистов. Они у нас есть?

Д. Старостин: Да… хороший вопрос. Значит, 70 тысяч случаев мы делим на 12 случаев на одного специалиста в год, получаем, условно говоря, шесть тысяч человек. Взять финансирование одной дивизии современной, деньги пустить туда, и мы за год подготовим.

Корр. (одновременно): Но их все-таки надо сначала подготовить и затратить на это средства.

Д. Старостин: Я вас уверяю, финансирование одной штурмовой воздушно-десантной дивизии, если мы все деньги…

Корр. (перебивает): Просто Минпрос утверждает, что внедрение их предложений не потребует вообще никаких затрат. То есть это не будет стоить стране ни копейки.

Д. Старостин (смеется): Ну конечно, это же не так! Это стоит очень больших денег. То есть, я говорю, условно говоря, одна дивизия – ну, это дорого, это реально большие деньги! У меня такое ощущение, что явно это тестирование, ну, допустим, даже если оно повторяется… этих же специалистов мы регулярно, раз в полгода отправляем в семьи, смотрим, что там, и так далее, и так далее… вот уже мониторинг – конечно, это значимо улучшило бы ситуацию. Сто процентов!

Корр. (перебивает): Сопровождение, когда ребенок уже в семье?

Д. Старостин: Только мониторинг! Не сопровождение, когда специалисты помогают, а вот просто мониторируют ситуацию.

Корр.: А какой в это смысл?

Д. Старостин: Ну отследить…

Корр. (одновременно продолжает): Если семью контролируют, но не помогают ей?

Д. Старостин: Понимаете, одно дело, специалист, который занимается помощью психологической семье, а другое дело – тот, который приходит и проверяет, что происходит, – это разные функции. И совмещать, с моей точки зрения, эти две функции в одном человеке нельзя ни в коем случае. Потому что…

Корр. (одновременно): Это понятно, что помогать и контролировать должны разные люди. Но поможет ли чистый контроль при отсутствии помощи?

Д. Старостин (перебивает): Да, поможет. Поможет, я вам точно говорю!

Корр.: Чем?

Д. Старостин: Я вам точно говорю, что самое лучшее средство против нарушения прав ребенка в семье (обычной семье, приемной семье) – это прозрачность того, что происходит в семье. Это самая лучшая профилактика! Мой опыт такой. Как только мы видим то, что ситуация герметизируется, пиши пропало.

Корр. (перебивает): Дело в том, что дети же не живут за решеткой, они ходят в детский сад, в школы, в поликлиники…

Д. Старостин: Вы же хорошо знаете, что такое герметичность семьи. Это же не означает, что они там сидят где-то за решеткой. Не-не-не.

Корр.: Нет, просто получается почти всегда, когда случаются какие-то вопиющие случаи (убили ребенка или покалечили, или еще что-нибудь случилось), потом выясняется, что о том, что ребенку в семье было плохо – необязательно в приемной, в кровной тоже – знали и соседи, и в школе, и в поликлинике, даже в милиции. Чем поможет приход еще и психолога?

Д. Старостин: Очень всё просто. Значит, вот он приходит, тот же самый, натренированный, через которого родители входили (точно так же, там есть соответственная процедура) и оценивает… и он же не принимает решение. Он потом говорит… значит, там единственный момент может быть, что, если он обнаружит признаки совершения преступления против ребенка, он обязан информировать об этом прокуратуру. Он не информирует органы опеки, прочее-прочее…

 Корр.: Нет! Он информирует! Здесь идея именно в том, что это – контролирующий орган, который всё сообщает органу опеки. То есть психолог приходит, обследует семью и всё сообщает не семье, а органу опеки.

Д. Старостин (одновременно): Значит, смотрите, наш закон определяет так ситуацию. Если специалист узнает о том, что права ребенка нарушаются (значит, речь едет про грубые нарушения прав – прежде всего, физическое и сексуальное насилие в отношении ребенка, эксплуатацию), он обязан сообщить в органы опеки и в прокуратуру. Нет такого, что он обращается в опеку, а опека думает, куда им пойти. Нет! Он туда и туда. И в полицию еще одновременно, если есть возможность. Чтобы сразу начать действовать с трех сторон. Потому что очень часто мы сталкиваемся с тем, что система герметичная начинает покрывать преступления или начинает закрывать на это глаза. Еще раз, опыт показывает следующее: чем прозрачнее ситуация в приемных семьях и вообще в семьях, тем больше защищены дети. И наоборот. Вот все случаи!

Корр.: Проблема в том, что не все любят жить в аквариуме. Мы рискуем получить ситуацию, когда семьи не будут брать детей, чтобы не жить в аквариуме. И дети останутся в детских домах, где они как раз герметичны и совершенно не прозрачны.

Д. Старостин: Нет, нет, нет! Я думаю, что не так. Значит, во-первых, есть ожидание, что это аквариум. Но это не аквариум! Я вас уверяю. Да, есть ожидание, что «за нами будут следить, камеры поставят…» Нет, это не так всё устроено! Все-таки герметичность – она сохраняется, она в какой-то момент открывается, то есть это не означает, что приемных родителей контролируют, им говорят, что делать, за руку их хватают… Нет! Конечно же, без инициативы самих родителей невозможно правильное воспитание. Речь идет о том, что регулярно просто проводится проверка. Я немножко формализую и упрощаю ситуацию: знаете, что-то наподобие таких налоговых проверок, аудиторских проверок. То есть когда «мы вообще вам доверяем, вы ведете свой бизнес, но мы раз в год вас проверим».

Корр. (одновременно): Так и так приходят органы опеки и проверяют раз в год. В первый год вообще четыре раза приходят.

Д. Старостин (одновременно): Я вас уверяю, что представители органов опеки некомпетентны провести эту проверку. Давайте просто откровенно говорить. Все-таки их тренинг недостаточен для того, чтобы выявить нарушения…

Корр. (одновременно): Так, теперь давайте еще раз посчитаем, у нас в стране сейчас около 500 тысяч детей находится в приемных семьях. Они, конечно, не по одному ребенку… предположим, 250 тысяч семей приемных у нас действующих. И их ежегодно должен проверять компетентный специалист. У нас есть столько специалистов?

Д. Старостин (одновременно): Тоже нужно посчитать, сколько будет. Нет, их сейчас нет – это точно. Вопрос, сколько нужно подготовить. Посчитали, нужно теперь проверить этот подсчет. Примерно 6 тысяч на входе.

Корр.: То есть мало того, что психологическое обследование, плюс еще дальнейший контроль… У нас сотни тысяч действующих приемных семей, опекунских, усыновительских…

Д. Старостин: Вы знаете что, я могу сейчас сильно рекламировать свою профессию, но я вообще думаю, что в идеале примерно на 15 человек населения должен быть один хорошо подготовленный психолог.

Корр. (одновременно): О, я с вами согласна! Особенно если к нему можно будет обратиться.

Д. Старостин: Поэтому вообще развитое общество должно к этому стремиться.

Корр. (разводя руками): Но у нас их нет.

Д. Старостин: Вопрос «что у нас есть», вопрос «что должно быть» и следующий вопрос – «как к этому прийти». Эти вопросы все очень интересные к обсуждению, это вот когда мы начинаем делать подсчеты, как/что, вот это очень интересно, потому что, по большому счету, мы говорим про наше ближайшее будущее и чуть более отдаленное. Это очень важно!