А. Жаров: С этим законопроектом… во-первых, нужно сказать, как он ко мне попал. Надо признаться, что вообще-то любой законопроект, который готовится в недрах любого министерства, должен, так или иначе, проходить общественное обсуждение. Он не может быть тихонечко подготовлен (ну если речь, конечно, не идет об обороне или каких-то других секретных вещах)… Когда речь идет, например, о пенсионной реформе или вот, в нашем случае, о детях-сиротах, это не должно готовиться где-то в тишине. Это должно быть выставлено на общественное обсуждение. Чтобы в принципе любой гражданин, а уж тем более, те люди, которые с этим связаны, с этой сферой деятельности, могли высказаться на тему того, что они думают по этому закону. Причем обсуждение должно начаться еще на этапе концепции законопроекта. Так вот, концепция законопроекта была опубликована, если мне не изменяет память, в декабре 2017-го года. Что сразу вызвало бурную дискуссию среди некоммерческих организаций, которые занимаются содействием семейному устройству детей и помощи семьям. И, вот в частности, наша общественная организация направляет туда множество обращений, в Министерство образования и науки, которое занималось разработкой этого законопроекта, где четко было сказано, что основа концепции этого законопроекта, а именно – всеобщее, тогда это называлось словом «тестирование» психологическое – оно является неправильным, оно не достигает тех целей, на которые направлен этот законопроект. В декабре все по этому поводу отписались, что-то сказали, куда-то отправили, потом наступила такая длительная тишина. Вы помните, у нас были выборы президента, всем было не до этого, потом у нас назначалось правительство, всем было не до этого, потом выяснилось, что у нас министерство разделилось на две части, которое занимается этими вопросами. Тоже всем сейчас не до этого было. И вот в интересный такой момент, когда у нас Министерство просвещения вроде бы есть, но пока в нем только один сотрудник – министр просвещения, Васильева. И Министерство образования и науки – оно как бы всё с приставкой «и.о.». Вот в этот самый интересный момент, 14-го августа, это письмо рассылается во все регионы. Вообще-то, по порядку, в регионы это письмо должно рассылаться после того, как будет отработана на общественности эта концепция. И тогда регионы уже смотрят созданный текст, и говорят – оно нам годится или оно нам не годится. Регионам было дано всего-навсего 8 дней, до 22 августа, на то чтобы ответить на вопрос: нравится им этот законопроект или нет. Никакую общественность здесь не привлекали, направление происходило по электронной почте. И большое спасибо сотрудникам региональных органов опеки и попечительства, которых тоже спросили, которые мне их направили (мне из четырех мест пришел этот законопроект), которые начали это рассылать в некоммерческие организации с вопросами: «Was is das? Что это такое вообще, на самом деле?» Прочитав этот законопроект, я понял, что всё, что мы писали в декабре, оно не то что не было услышано, а сделано с точностью до наоборот. И, конечно, единственное, что можно было в этой ситуации сделать, это сделать этот законопроект публичным. И начать обсуждение общественностью вне зависимости от того, хотело это Министерство образования или просвещения или не хотело. Но проблема в том, что на сегодняшний день процедура подготовки этого законопроекта нарушена. Поэтому на сегодняшний день приходится явочным порядком его обсуждать, приходится говорить, в частности, вот мне, адвокату, выступать на радио и рассказывать, чем этот законопроект хорош или плох, хотя этим должны заниматься эксперты, профессионалы в том порядке, который установлен законодательством. Но, слава богу, хотя бы он стал известен, и можно об этом поговорить. Законопроект чудовищный. Принимать его нельзя. Это если говорить кратко. Проблема его состоит не в том, как увидели сразу многие, что там, например, ограничивается число детей, передаваемых в приемные семьи. Что, конечно же, невозможно математически ограничить. И что, конечно же, является абсолютным идиотизмом, который, в первую очередь, будет поправлен. Даже сама министр Васильева, выступая, сначала 16-го августа в защиту этого законопроекта, и прямо говоря о том, что она будет ограничивать количество детей в семьях, и о том, что она будет ужесточать подготовку… и вот тут была фраза, которая очень обидела многих – «так называемых родителей». Даже министр Васильева спустя буквально 5 дней просто «переобулась в воздухе» и стала говорить о том, что она против того, чтобы ограничивать число детей. Выглядело это не совсем красиво, учитывая, что метания министра между Министерством просвещения, в которое она уже должна была перейти, и Министерством образования и науки, которое она возглавляла буквально накануне, выглядят не очень красиво. И учитывая, что этот закон сам по себе нехорош, у меня закралось сомнение, что его пытались вот как раз пропихнуть в тот самый момент, когда вот «под шумок между министерствами мы его и протянем».

Что в самом законопроекте вызывает наибольшие вопросы? Самое главное – это концептуальный подход к опекунам, усыновителям или приемным родителям как к заранее виноватым людям. Вот если раньше мы вспомним, у нас висели плакаты: «Усыновил – помог государству», там, или «помог ребенку». Это всегда поддерживалось. Вы помните эти картинки, которые мы видели даже на билбордах и в журналах, и в газетах, особенно, в региональных, когда мама-папа и множество детей – вот приемная семья, молодцы, что взяли 8 детей, прекрасно, что воспитали 25 детей… есть в Ростовской области 30 детей – семья, и так далее, и так далее. Всё это встречалось с огромным восторгом, и говорилось о том, что мы всё это будем поддерживать. В какой момент произошла история, когда усыновитель, опекун, попечитель или приемный родитель стали вдруг внезапно в чем-то виноваты? Конечно же, происходят трагические случаи, в том числе, и в семьях приемных родителей. И почему вот у нас, исходя из считанного числа случаев, сделан вывод о том, что все приемные родители плохие, вот это для меня непонятно. В социологии… если у вас смещенная выборка, если вы будете опрашивать только людей черного цвета кожи, из них мало кто будет говорить по-русски, даже если вы будете их разыскивать на Красной площади в Москве. Поэтому нужно совершенно четко понимать, что никакие отдельные ситуации не говорят о том, что все плохие. Это первый тезис, который положен в основу этого законопроекта и который можно вычитать в пояснительной записке к нему. Например, в пояснительной записке указано, что за 2016-й год в отношении детей, находящихся в семьях приемных, совершено 82 преступления. Вернее так: 82 ребенка признаны потерпевшими. Эта статистика не показывает, сколько этих детей пострадали от своих приемных родителей, или при попустительстве приемных родителей, в эту же статистику входит ситуация, когда ребенок поднимался, например, по лестнице, а его побил пьяный сосед. Или когда его избили в школе. Вот 82 ребенка пострадали. Но кто-то делает вывод, далеко идущий, о том, что вся вина лежит на приемных родителях. И что если эти 82 случая случились, то если бы мы лучше отбирали родителей, получилось бы что-то другое. Логика ущербная. И ущербность этой логики заключается в том, что не придумано еще никакое такое психологическое обследование, не родился еще такой волшебный психолог, который может вам рассказать, каким вы будете человеком, каким вы будете родителем спустя какое-то время, или завтра, или по отношению к какому-то конкретному ребенку. Невозможно заранее сказать, что будет, когда у вас появится малыш. Невозможно.

Корр.: Особенно если он не малыш.

А. Жаров: Тем более, если речь идет о детях не младенческого возраста. Да и с младенцами тоже невозможно. Опытные приемные родители говорят: «Иногда так достанет, убила бы!» И причем их слова недалеки от реальности. Действительно, любому человеку требуется какая-то передышка. И с другой стороны, люди, которые декларировали, что они берут детей для того, чтобы получить финансовую подпитку, брали детей, и из этих детей вырастали прекрасные люди, любили своих приемных родителей, и всё заканчивалось благополучно. При том, что изначально они говорили (тут нужно поставить кавычки) очень плохую мотивацию. И если бы мы их прогнали через недальновидного психолога, мы бы получили результат, что этим бы родителям детей не дали. Так вот, не существует никаких проверенных, валидных, годящихся ко всем методик психологического обследования. Второе. Психологическое обследование может производить только психолог определенной квалификации, а именно, клинический психолог. Он может вычислить людей с психопатией, с неврозом, и так далее. Он может если не поставить диагноз, то, по крайней мере, диагностировать определенные состояния. Разумеется, в данном законопроекте не идет речи ни о каких клинических психологах, у нас их столько нет просто на территории Российской Федерации, чтобы обследовать такое количество людей. Речь идет о психологах вообще. Требования к ним будет устанавливать, вероятнее всего, Министерство просвещения. Там написано: «Федеральный орган исполнительной власти». Какие это будут требования? На сегодняшний день у нас очень много педагогов-психологов, которые работают в детских домах или в том, во что эти детские дома превратились путем реорганизации. Скорее всего, эти люди и будут. Вот эти педагоги-психологи, которые не совсем педагоги и не так чтобы уж очень психологи, они будут у нас принимать решение о том, может ли взрослый человек быть родителем приемному ребенку. Те попытки проверить и апробировать эту ситуацию, в частности, в Москве привели к тому, что… В Москве две государственные организации занимаются этим, два набора государственных психологов. Оба пишут откровенную чушь. Например: поскольку в семье есть ребенок шести лет, который находится в предкризисном возрасте (обратите внимание), поэтому никакого другого ребенка сейчас принимать в семью нельзя. Если ребенку 13 лет, он тоже в предкризисном возрасте, 14 – в кризисном возрасте. Если мы так пройдемся от года до 18-ти, мы, в принципе, найдем в каждый момент…

Корр. (одновременно): Всегда какой-то кризис.

А. Жаров: Всегда мы сможем сказать, что какой-то кризис или вот-вот сейчас будет, или вот-вот уже идет. Дальше, какие еще аргументы выдвигаются? У родителей нет опыта воспитания подростков. Простите, вообще-то ни у каких родителей изначально нет никакого опыта воспитания никаких детей. И ничего, как-то живем, правда? Поэтому, как это соотносится вместе с требованием о том, что нужно ограничить число детей, как вот в это прокрустово ложе лечь – непонятно. Неправилен сам подход. Кто-то с боку, без всякого запроса, человек с именем «психолог» будет производить обследование взрослых людей, включая совместно проживающих людей.

Корр.: И детей их!

А. Жаров: И детей, и потом после этого тоже будет приходить непонятно сколько раз и непонятно зачем, и как он будет обследовать… вот эта вся история – она, разумеется, не приведет к уменьшению числа преступлений против детей, оставшихся без попечения родителей. По причине того, что она и сейчас находится на пределе статистической погрешности. Возвраты детей, которых несколько больше, чем, конечно, преступлений (слава богу, что преступлений меньше, чем возвратов) также не уменьшит. И вот почему. У нас на сегодня в первый же год распадается до четверти браков. А это взрослые люди, с определенным опытом, у которых есть сзади семья, которая может надавать советов, сказать им: «Что же ты, Машенька, выходишь замуж за Гришеньку? Вы же с ним не пара». И то в этой прекрасной ситуации у нас огромное число разводов взрослых людей. А вы хотите, чтобы в ситуации, когда из сторон – взрослый и ребенок – одна из сторон ребенок и обладает заведомо меньшей гибкостью, чем взрослый, почему в этой ситуации не может быть как бы развода? Если ребенок, конечно, маленький, годовасик, это понятно. А если ребенку 12 лет? А если ребенку 13 лет? Как эти психологи пишут: он в кризисном возрасте. Сложатся отношения, не сложатся отношения, можно это предупредить каким-либо обследованием заранее? Нет, конечно. Это невозможно сказать. Уж точно невозможно предугадать, как себя будет вести подросток. Потому что через 15 минут это может быть совсем по-другому. Те, кто воспитывал подростков, прекрасно себе представляют, о чем я говорю. Поэтому при таких обстоятельствах иллюзией является то, что мы можем какими-то обследованиями что-то сделать.

Еще один момент, вот прямо невозможно это не процитировать по тексту: «орган опеки и попечительства в акте о назначении опекуна определяет порядок, виды и периодичность осуществления деятельности, направленной на адаптацию ребенка в семье опекуна». Причем вот этот порядок, виды и периодичность осуществления деятельности, направленные на адаптацию ребенка в семье опекуна или попечителя, определяется Правительством Российской Федерации. Интересно, требования к психологам определяет у нас орган государственной исполнительной власти, то есть, министерство. А вот здесь порядок и виды адаптации в семье (гораздо более интимный вопрос) будет у нас определять Дмитрий Анатольевич Медведев. Так вот, Дмитрий Анатольевич Медведев – я не знаю, что он должен определить. Что такое «виды адаптации», «порядок мероприятий»?

Корр.: А главное, «периодичность»!

А. Жаров: Периодичность этих мероприятий!

Корр. (одновременно): Как будто она дискретная какая-то – адаптация…

А. Жаров: По средам мы с вами, значит, проводим некий набор мероприятий двух видов: с 11-ти до 13-ти и с 13-ти до 15-ти по адаптации ребенка в моей семье. Ну это уже на уровне формулировки звучит как абсолютный бред. А на практике означает, что сейчас орган опеки, как он поймет вот это, так он и будет это описывать. Это значит, что семье опекуна будут давать какие-то особо ценные указания.

Корр. (одновременно): И контролировать выполнение!

А. Жаров: Безусловно! Разумеется, и контролировать выполнение. Люди, которые это писали, никогда не усыновляли детей и не представляют себе… может быть, даже не воспитывали! Потому что я себе плохо представляю (не представляю вообще!), как можно мероприятиями осуществлять процесс адаптации. Адаптация – это процесс. Это не результат. Мы можем сказать, что ребенок адаптировался в семье, но этот процесс, в принципе, бесконечен. И, начав его с того момента, как ребенка приняли в семью, он не заканчивается никогда. Всё время семья подстраивается. Вообще, люди, живущие на одной территории, они друг к другу подстраиваются всю сознательную жизнь.

Корр.: Это взаимный процесс, постоянный…

А. Жаров: Ну разумеется. Например, «до 50-ти лет моя жена не храпела, а в 50 лет начала храпеть – мне придется теперь с этим жить». А уж что уж говорить про изменения в поведении подростка? Да и у взрослых бывают определенные изменения в жизни! Поэтому говорить о каких-то «мероприятиях», утвержденных на уровне Дмитрия Анатольевича Медведева, это просто смешно. Но это есть в законе! И это, скорее всего, предполагалось, что это будут какие-то… ну что это может быть? Я сейчас фантазирую. Встреча с психологом. Сопровождение семьи. Это я сейчас всё беру в кавычках. На самом деле, на сегодняшний момент, нет никакой системы, нет никаких нормальных, апробированных хоть сколько-нибудь значительно, с показанным результатом, разработок о том, как осуществлять сопровождение семьи. Если брать западный опыт, психолог там играет… это одна из скрипок. Там нужен и социальный педагог, в первую очередь, чаще всего, именно он. И юрист. И педагог как таковой. И куча репетиторов, потому что нужно тупо подтягивать ребенка по учебе для того, чтобы он адаптировался вообще в принципе в среде. Ничего нам этого, конечно, не предлагается, нам предлагается, чтобы те же самые психологи, которые до этого отобрали, нас следом сопровождали – в кавычках.

Корр.: Контролировали.

А. Жаров: А в сущности контролировали. Чтобы понятно было, как это сегодня выглядит. В Москве существует специальный проект для помощи адаптации детей в семьи, называется «Академия приемной семьи». Проводится специальный конкурс, кто-то его выигрывает, дальше начинают проводить мероприятия. Вот в зеленоградском округе я ознакомился с расписанием мероприятий. Что там будет происходить? Две лекции заместителя начальника управления и зачем-то руководителя организации той, которая будет проводить эти все мероприятия, занятие по лепке для младших, и какой-то театральный кружок одноразовый, опять же, для тех, кто постарше. И, по-моему, еще песочек будет, из песка будут что-то делать… Вот это всё у нас будет считаться «мероприятиями по адаптации». Бред, конечно, абсолютный! Если говорить про адаптацию, что нужно сейчас, на нынешний день, опекуну? Первое: оставьте, пожалуйста, его в покое. Второе: заберите, пожалуйста, с него все вот эти прекрасные вещи, как то: прохождение ПМПК (психолого-медико-психологической комиссии); вы его заставляете на сегодня даже в Москве два раза в год проходить… два раза в год! проходить диспансеризацию… как он это может сделать? Если у него, например, трое детей, он никак это не может сделать, потому что система записывает только двоих. Снимите с него вот этот бред!

Корр.: А еще чудесные походы в суд по смене взыскателя алиментов, по взысканию алиментов, по жилплощади, если она у ребенка есть. Вот эти все юридические вопросы.

А. Жаров: Самое смешное, что все эти юридические вопросы решаются, в общем-то, с государством. И получается так, что вы заставляете опекуна сбегать в соседний отдел в этом же государственном органе, чтобы что-то там получить. А можно это сделает государство самостоятельно, передав бумажку из отдела в отдел? 

Корр.: Тем более, что в отделе опеки нередко есть юрист штатный. 

А. Жаров: Есть он там или нет – это тоже было бы хорошо, если бы он там был. Ну, мало ли: может, есть, а может, нет. Во всяком случае, это бы с семей можно было бы снять. И тогда уже и психолог не понадобится, потому что если не потратить неделю на то, чтобы пройти никому не нужную диспансеризацию, которой вот решили таким образом защитить – в кавычках – значит, детей. Этот законопроект рассчитан на то, что у нас есть абсолютно идиоты – в медицинском смысле – умственно отсталые до степени идиотизма опекуны, которые не понимают вообще, что нужно детям, не понимают, как их воспитывать. Им нужно всё прописать и контролировать каждый буквально их шаг. Вот этим законопроект не просто плох, а не годится ни-ку-да. И поэтому, его, конечно же, принимать нельзя! Если он будет принят в таком виде или в другом виде, у него слаба сама концепция. Он не решает те задачи, которые перед ним ставятся, и он меняет отношение к опекуну и усыновителю, делая из него заранее виноватого человека. Но это не всё. Проблема и в том, кто его разрабатывает. Его разрабатывает Министерство просвещения (ну было Министерство образования, теперь будет Министерство просвещения), министр которого однозначно (и это нельзя понять как-то по-другому) назвал всех приемных родителей, опекунов и усыновителей «так называемыми родителями». Это идеологический вопрос. Человек так это видит. Он так понимает систему семейного устройства. Мне кажется, по большому счету это профнепригодность. И мне кажется, что под руководством этого министра, в этом министерстве мы ничего хорошего никогда не получим, никакого хорошего законопроекта. Он будет всегда страдать одним: неправильным изначально подходом. Поэтому, как мне кажется… я тут в Интернете довольно резко высказался на тему того, чтобы после этого в целом почти оскорбительного высказывания поставить вопрос об увольнении Ольги Юрьевны Васильевой с поста министра. Но, может быть, ставить вопрос не так жестко, но хотя бы передать вопросы опеки в другое министерство. Потому что этот министр явно не «за» опекунов, явно не «за» опеку, явно не «за» детей. Он собирается ужесточать, ограничивать и так далее. По-моему, развивать эту систему нужно с какими-то другими подходами. Поэтому ни в этом министерстве, ни вот в этом тексте мы не видим ничего такого, что бы было хотя бы приемлемо.

Здесь есть ровно одна сентенция, которую стоит принять, и за такой закон я бы проголосовал двумя руками. Здесь есть маленький пункт о том, что возможна отмена решения об отмене усыновления. Это аналог лишения родительских прав, но для усыновителей – чтобы усыновление было восстановимо. Действительно, бывает так (этих случаев очень немного, но они от этого не менее трагичны), и на сегодняшний день у суда нет никакой возможности (даже если усыновитель изменил свое поведение или изменилась ситуация) восстановить его в правах усыновителя, вообще никакой. Этот закон содержит норму, которая бы позволяла суду это делать. К слову сказать, Конституционный суд уже на эту тему высказался и потребовал от законодателей это изменить, это было уже, по-моему, два года назад, и Европейский суд на эту тему по делу Агеевых принимал решение. Вот это изменение – единственное, которое, наверное, стоит принять. Но оно обрамлено или вставлено в гущу таких перлов, что, к сожалению, слишком ярко всё светится. Давайте мы это потушим, поставим какие-то перед собой задачи понятные, спросим профессиональное сообщество о том, как эти задачи лучше решить, и подготовим такой законопроект, который будет их решать. А если говорить о решении задач, если говорить о том, как профилактировать возвраты, как делать так, чтобы в семьях было лучше, то вопрос стоит о том, что нужно создавать систему сопровождения семей…

Корр.: Помогающую, а не контролирующую.

А. Жаров: Абсолютно точно. Ведь один из принципов жизни психолога заключается в том, что он никогда не может навязывать свою помощь. Иначе это уже не психология. Тогда это не психолог. Тогда это кто-то другой. Чиновник, психиатр, который действует… психиатр может принудительно лечить, если есть решение суда, можно принудительно лечить. Но психолог принудительно ничего не может делать. А здесь получается так, что не я выбирал этого психолога, мне его навязали, я должен прийти и этому психологу, что – всё честно рассказать? Ну, ищи дурака! Поэтому это разрушает и саму психологию как науку, и институт психологии как таковой.

Корр.: У нас люди и так не склонны к психологам ходить, а теперь вообще будут считать, что каждый психолог в опеку всё сообщит.

А. Жаров: Вы знаете, беда в том, что сейчас в Москве, например, существует добровольное психологическое обследование. Человек может на него пойти, может не пойти. Очень часто в органе опеки подают всё это дело так, как будто бы это обязательно. И когда человек идет туда на это обследование – всё, он попал. Он пришел к психологам, которых не выбирал, которых видит в первый раз в жизни, они о чем-то с ним поговорили, сделали какие-то выводы и написали свое мнение на бумаге. Это мнение уехало в орган опеки мимо самого усыновителя.

Корр.: А никаких тайн на эту тему не существует?

А. Жаров: Еще раз. Орган опеки заранее дает вам заявление, в котором написано: пункт первый – прошу провести добровольное обследование, пункт второй – прошу сразу направить результаты в опеку. Ну все же умные! Все же хитрые! Это, разумеется, обман граждан натуральный, никто им это не объясняет. Я на эту тему писал и в департамент труда и социальных отношений, но эта штука процветает. Почему? По многим причинам. Люди склонны доверять чиновникам всё равно. И, конечно, такого вероломства они просто от них не ожидают. Я боюсь, что с органами опеки будет ситуация такая же, какая у нас сложилась с полицией. Уровень доверия будет не просто нулевой, а отрицательный. И если сейчас у нас полиции дверь не открывают, найти понятого для полицейского – целая проблема, потому что никто не хочет сотрудничать даже на самом элементарном уровне. Мы дождемся того, что у нас будут спускать с лестницы сотрудников опеки, прогонять государственных психологов, закрывать перед ними дверь и так далее. Мы этим законопроектом туда людей подталкиваем. Это никакая не помощь. Что нужно? Нужна система по-мо-щи. Это значит, что по запросу семьи нужно обратиться к такому психологу, который никуда не настучит, ни в какую опеку. Это значит, что получение этой помощи никаких негативных последствий для меня не понесет. А на сегодня как: если у человека случилась беда, и он приходит в органы опеки и говорит: «Чё-то я не справляюсь, мне тяжело». Что орган опеки делает? Ставит его на учет как неблагополучную семью. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Вот эту систему надо сломать. И когда у нас выступает уполномоченный по правам ребенка Кузнецова и говорит то, что совпадает с нашим представлением: начинать надо с реформы органов опеки и попечительства. У нас органы опеки и попечительства выполняют массу функций, которые просто иногда противоречат друг другу. Они в суды ходят: орган опеки может быть истцом, представителем ребенка, и еще при этом давать заключение по делу. Это вот в одном судебном заседании. Не говоря уже о том, что то же самое и с передачей детей под опеку. Он же и отбирает, он же и готовит, он же и принимает решение и так далее, и так далее.

Корр.: И помогает, и контролирует.

А. Жаров: И помогает, и контролирует. Но так не бывает! У живых людей в нормальной жизни, в человеческой, так не бывает. Либо вы помогаете, и тогда… у психологов нет профессиональной тайны, нас нет закона о психологической помощи… может быть, когда он будет, может быть, там эта тайна будет, но, тем не менее, профессионально этот цех – он стремится сохранить определенную тайну… Разумеется, если приемный родитель придет и скажет: «Я убил своего ребенка!» – разумеется, такая информация будет доведена до правоохранительных органов. Но если приходит приемный родитель и говорит: «Меня иногда ребенок так достает, что я хочу его убить!» Ну, каждая мама, наверное, понимает, что у нее был момент в этой жизни, когда такое было! Хоть на две минуты. Конечно же, никто ребенка пальцем не тронул в этот момент и не тронет в дальнейшем. Но маме надо помогать, чтобы она не выгорела, чтобы у нее не было выгорания материнского в этой ситуации. Так вот если в этот момент психолог напишет специальную бумагу, по факсу отправит, как это сейчас происходит, в орган опеки, и придут сразу тетеньки из опеки проверять, как же там всё устроено, есть ли апельсины в холодильнике, и спрашивать у ребенка… На сегодняшний момент настолько профанируются эти процедуры, что у ребенка спрашивают, например: «Бьет ли тебя опекун?» Ребенок опекуна «мамой» называет, что свойственно детям небольшого возраста, конечно, «мама»…

Корр. (одновременно): Не только небольшого.

А. Жаров: Либо да, большого уж тем более, он осмысленно называет «мамой». Его спрашивают: «Бьет ли тебя опекун?» Что в 12 лет интересный вопрос, правда? И девочка начинает задумываться, а что же будет дальше? И вот: «Если что, ты мне звони! Если побьет, ты мне позвони!» Или спрашивают, опять же, у ребенка достаточно взрослого: «А тебе точно опекун велосипед покупал? Ты точно видел, как она расплачивалась?» То есть они таким образом, через психолога, контролируют расходы…

 Корр.: А ведь, между прочим, девочке еще может прийти чудесная мысль в голову, что если мама ей не будет разрешать гулять сколько хочешь и будет заставлять учить уроки, она скажет: «А я в опеку позвоню! И нажалуюсь».

 А. Жаров: Эта мысль приходит всем. К счастью дети у нас не такие мерзавцы, как мы о них думаем, это происходит довольно редко, но происходит.

Корр.: Она, может быть, сама бы не догадалась, а когда к ней приходит опека и спрашивает, и говорит: «Звони, если что!»

А. Жаров: Ну уж, конечно, такое поведение, поддерживающее эту историю, оно не является правильным. Оно не помогает семье…

Корр.: И ребенку не помогает!

А. Жаров: Уж точно не является «мероприятием по адаптации ребенка в семье», а наоборот, разрушает семейную систему. Но вот такие случаи есть. Поэтому, возвращаясь к законопроекту, это очень плохой законопроект. Обсуждать его нечего. Давайте спросим еще раз у больших начальников, у Владимира Владимировича, который давал поручение ввести психологическое тестирование, что он имел в виду? Зачем он это делал? У него какая была цель? Если это цель уменьшить количество преступлений или еще какая-то, ответ на то, «что в этой ситуации делать», существует. Он может не понравиться Министерству просвещения или органам опеки, потому что работать придется. Но, в любом случае, ответ не находится в том месте, где они предлагают его искать, – под фонарем. Не там он находится. От того, что вы еще 10 или 15 раз вашими ресурсами, которые у вас имеются, психологически обследуете несчастных людей, которые приняли детей на воспитание в свою семью, ничего не изменится. Станет только хуже если только. Еще там, кстати, один момент красивый зашит. В пояснительной записке чуть дальше записано, что не потребует этот закон никаких расходов бюджета. То есть, они собираются это делать теми же самыми психологами, которые уже есть сейчас?

Корр.: В детских домах которые?..

А. Жаров: Которые в детских домах. Ну прекрасно! Тогда давайте назовем этот закон не «О внесении изменений по вопросам защиты прав детей», а «О внесении изменений для сохранения контингента работников детских домов». Вот мероприятия по сохранению контингента работников детских домов. Тоже себе задача хорошая. Тоже ее можно выполнять. Только зачем вы здесь заставляете мучиться людей, которые ни в чем не виноваты?

Корр.: Это не только сохранит контингент работников детских домов, но и сохранит воспитанников детских домов. Потому что получится, что сам детский дом будет отсекать родителей, которым они не хотят и сейчас отдавать детей. Просто сейчас у них нет законных оснований не отдать ребенка потенциальному опекуну с документами, а теперь у них будет такая возможность.

А. Жаров: Но это еще один вопрос, почему у нас опека и попечительство находятся в ведении министерства теперь просвещения, а до этого – образования. Непонятно, почему у нас организации для детей-сирот, которые заинтересованы экономически в контингенте, в тех детях, которые у них находятся… почему это же министерство профильное занимается и устройством детей в семью? Вот это мне не особенно понятно. И еще один момент, на который стоит обратить внимание, это что же у нас вообще с детскими домами происходит? Вот этот вопрос мы вообще забываем.

Корр.: Тут вводится и предложение проводить психологическое тестирование и работников детских домов.

А. Жаров: Бог с ним! Возьмите последние скандальные случаи с детскими домами. Я не готов говорить, что это повсеместно и везде, или все там такие плохие и гады, но во всех этих случаях преступления совершали не столько и не только сотрудники детского дома. А потом можно обтестировать человека сегодня и раз в 3 года, но…

Корр.: Кстати, в полиции проводится тестирование регулярное?

А. Жаров: Это тоже мой любимый пример! Проводится, конечно.

Корр.: Лично мне известно, минимум, два случая маньяков, которые много лет убивали людей и при этом служили в полиции. И регулярно проходили тестирование. Успешно!

А. Жаров (перебивает): Поэтому не ответ это на вопрос – это нужно донести, пока это не стало законом. У нас в детских домах есть миллион проблем. И в детских домах у нас содержится под крылом у государства сейчас сколько человек?

Корр.: Если считать…

А. Жаров: Не трудитесь, никто не знает.

Корр.: Если считать тех, кто нуждается в семейном устройстве, то 48 с лишним тысяч.

А. Жаров: Это тоже неправильная цифра.

Корр.: А там еще есть дети, которые по заявлению…

А. Жаров: Вот! Вы вот проблематику знаете. То есть, проблема наших детских домов…

Корр. (перебивает): В некоторых учреждениях их больше половины.

А. Жаров: Да! В Москве есть учреждения, где их 50 процентов! Таких детей, которые оставлены по заявлению родителей. Которые являются оставшимися без попечения родителей, если читать закон буквально, но, благодаря некоторым пробелам в подзаконных актах, получается так, что можно их от статистического и от учетов в банке данных о детях, оставшихся без попечения родителей, укрывать фактически. Получается история про то, что дети там, дети лежат там (или сидят или ходят) как в камере хранения, в семью они устроены быть не могут, ничего с семьей кровной при этом не происходит… Ау, органы опеки! Ау, Министерство просвещения! Ау, люди! Почему вы с этим ничего не делаете? С этим ничего не делается. Никаких положительных моментов в этом законопроекте нет. Нигде не написано «оказать помощь», везде – «проконтролировать», «установить», «назначить», «приказать». Вы этим детям как-то помогаете? Нет, никак. Этой проблемы как будто бы нет! Хотя 50 процентов! Мы можем, если их экстраполировать, то сказать, что на сегодня в детских домах порядка 100 тысяч детей, которые в принципе могут быть устроены в семьи. Семьи же разного вида бывают. Даже эти полгода ребенок мог бы прекрасно провести в замещающей семье, а мама приходить туда, а не в дом ребенка (если вообще приходить). Но об этом никто не задумывается. Это такой вот у нас «резерв главнокомандующего» для сиротпрома. Это огромная проблема!

У нас никто не думает о совершеннолетних недееспособных. Это такой пласт проблем, куда заглядывать просто страшно. Вышла недавно монография – доктор наук написал – сравнение системы опеки в России, Франции и Швейцарии. И мне понравилась там одна цитата, которую я хочу прям привести. Что, в отличие от права об опеке во Франции и в Швейцарии (тоже, надо сказать, не идеал), но российское право об опеке и попечительстве представляет из себя лоскутное одеяло, которое натянуто на какие-то уж совсем самые срамные места. И у нас законодательства не хватает. У нас ничего непонятно про многие вопросы. А со взрослыми недееспособными вообще там целая беда просто с отсутствием законодательства. Но мы сейчас тратим ресурсы государства на разработки вот этой вот ерунды, весь смысл которой – унизить человека, который принял ребенка на воспитание в семью. Беда, беда-а…

Корр.: Как вы считаете, что следовало бы изменить в существующих законах действующих, касающихся семейного устройства детей-сирот?

А. Жаров: «Вопрос на миллион долларов», как любят говорить американцы. Очень многие вопросы, к сожалению, не имеют ответа на две минуты. Невозможно вам сейчас быстро ответить.

Корр.: Ну хотя бы тезисно.

А. Жаров: Даже хотя бы тезисно. Еще раз: у нас законодательство об опеке и в принципе об устройстве в семью и детей, и недееспособных граждан совершеннолетних, представляет из себя лоскутное одеяло. Там очень много пробелов. Одним из основных пробелов являются вопросы о детях, временно помещенных в детские дома. Большая проблема в том, что у нас отсутствует полностью процессуальная часть для органов опеки. У нас органы опеки, приходя обследовать дом – там нет никаких процессуальных правил, практически их нет. У нас пытаются ввести психологическое обследование, оно тоже никак не прописано. Оно тоже никак не урегулировано. У нас очень много процессуальных проблем! Мы не знаем, как это делать в какой-то ситуации. Первый кусок проблем – это дети, оставшиеся по заявлению, второй кусок проблем – это процессуальные основы деятельности органа опеки и попечительства, третья проблема заключается в совмещении в органах опеки и попечительства всех функций, где есть вообще слово «дети». Очень бы не помешал нашей стране институт детской адвокатуры, когда ребенка в суде представляет не тот же самый сотрудник органа опеки, который представляет, который дает заключение по делу, а детский адвокат. Потому что даже в споре между родителями желание родителей и желание ребенка отличаются, даже если спорят просто два родителя между собой. Конкретно ребенка никто не выслушивает. Конкретно права ребенка никто в этот момент не защищает. И еще два момента, которые тоже являются крайне важными именно в законодательном плане: у нас нет никакой регламентации и, соответственно, обязанности со стороны регионов или федерального центра осуществлять поддержку семьям с детьми, оставшимися без попечения родителей… кроме финансовой – никакой. Вот ее никакой формально не существует. Никакая семья не может рассчитывать на то, что она может получить какой-то набор помощи. Его нет. Такой нормативки нет. Именно помощи, не контроль, не «план мероприятий», а помощи! Очень бы не помешала работа социального педагога – два часа, например, или консультация юриста хоть полчаса в месяц. Как бы благодарны были приемные родители, которые могли бы получить консультацию! Но этих услуг социальных никто им не предлагает. Это вот еще один момент. И не устану повторять, что на настоящий момент вот эта раздробленность опеки по двум министерствам (потому что у нас совершеннолетние недееспособные в минтруде, несовершеннолетние – в минпросе)… и вот эти высказывания министра, которые показывают, с одной стороны, ее некомпетентность и, с другой стороны, абсолютно выраженное отношение к приемным родителям как к виноватым заранее людям. Вот пока у нас такая история есть, эффективности, конечно, никакой не будет. Если бы начальником был я, конечно, я бы это всё-таки оставил в ведении Министерства труда, коль уж министр просвещения у нас явно не хочет этим заниматься в ключе поддержки. А контроль-то, я думаю, что у нас автоматически получится.