В нашей программе чаще звучат женские голоса. И это неудивительно: инициаторами появления в семье приемного ребенка обычно становятся мамы, в детских учреждениях большинство персонала – женщины, да и коллектив социального проекта «Детский вопрос» в основном женский. Но, конечно же, в теме, касающейся детей-сирот, есть немало настоящих мужчин. И сегодня мы хотим рассказать вам именно о таком человеке. Мы знакомы с ним 13 лет – почти столько, сколько существует наш проект. И все эти годы знали, что если понадобится помощь – мы можем на нее рассчитывать. Такой человек: надежный, уверенный, как говорят, «с активной жизненной позицией». А еще… невероятно скромный. И то, что сейчас прозвучит рассказ о нем – журналистская удача. Кстати сказать, некоторые повороты судьбы сегодняшнего героя и для нас стали открытием…

История с продолжением

Защитник ДЕТСТВА

или

График функции закона в системе координат

Пролог

Анна: Как я отношусь к Алексею Ивановичу… Я его знаю около тридцати лет… ну, молодым мальчиком, получается, вообще помню. Поэтому для меня даже не Алексей Иванович, а Леша. И вот такое бывает чувство от людей, что это как внутренняя совесть: когда ты делаешь какой-то поступок  или готовишься к чему-то, ты уже так… думаешь, как вот именно этот человек посмотрит на то, как ты поступаешь именно в этот момент. Понимаете…

Корр. (одновременно): Для вас это Алексей Иванович?

Анна: Да, для меня это… Ну, для меня это, прежде всего, конечно, моя старшая сестра. Она мне как мать, она нас вообще всех собрала, вырастила. И мне кажется, даже мам таких нету, как у меня старшая сестра. Но они с Лешей тоже очень дружны (смеется). И Алексей Иванович, конечно, очень огромный авторитет, и вообще в моей семье он какое-то такое огромное участие принимает, то есть не то, что мы с ним созваниваемся каждый день… Ну, во-первых, конечно, он мне во многих проблемах помог очень, в таких жизненно-важных… Но как бы я всегда чувствую его присутствие, что есть человек, к которому я могу обратиться, посоветоваться, поговорить. Ну, это очень важно для меня.

Корр.: Для любого человека важно, наверное…

Анна: Да. Ну, спасибо судьбе, что вот я такого человека встретила.

Эти слова наша собеседница – Анна Петрова – говорит о человеке, которого знают, наверное, все, кто хоть немного интересуется проблемами защиты прав детей в нашей стране. Алексей Иванович Головань – юрист, известный правозащитник, первый Уполномоченный по правам ребенка при Президенте России. А еще – организатор и руководитель Благотворительного центра «Соучастие в судьбе», который помогает детям-сиротам.

А. Головань: К нам обращаются как сами сироты, так и их законные представители. Обращения в основном связаны, конечно, с защитой имущественных прав детей-сирот. Иногда это связано с неисполнением решения судов по предоставлению жилья, или просто когда отказывают в предоставлении жилья. Когда есть какие-то задолженности по оплате коммунальных услуг, по поступлению в учреждения профессионального образования, по вопросам, связанным с зачислением на полное гособеспечение. Но, конечно, львиная часть обращений связана с жильем.

Корр.: А вы им только дистанционно помогаете? Или как-то выезжаете?

А. Головань: Если касается Московской области, выезжаем. Если других субъектов – то, как правило, дистанционно. То есть мы даем, во-первых, разъяснение в зависимости от сложности проблемы. Иногда достаточно просто рассказать, и проблема бывает решена. Но, как правило, это очень редкие случаи, и требуется какая-то очень методичная такая и последовательная работа. Мы составляем проекты обращений, составляем какие-то ходатайства или какие-то обращения в органы государственной власти и в прокуратуру. Многие обращения мы готовим от депутатов Государственной Думы и от сенаторов, с которыми мы работаем, чтоб придать им больший вес и большее внимание. Мы готовим иски в суды, и, соответственно, заочно сопровождаем эти иски (то есть рассказываем, что там в суде говорить, на что обратить внимание, какие документы показать, о чем промолчать), готовим апелляционные жалобы и так далее. И это общение у нас происходит по электронной почте, в социальных сетях, по телефону. То есть таким заочным образом. Если речь идет о, например, подмосковных ребятах, то в суды мы, как правило, выезжаем в Подмосковье.

Корр.: А сколько вообще человек в вашей организации?

А. Головань: Восемь человек – то есть вместе с бухгалтером, вместе со мной.

Корр.: А сколько у вас юристов?

А. Головань: У нас не юристы – бухгалтер и наш координатор проектов. Все остальные у нас юристы.

Корр.: То есть шесть человек, считая вас?

А. Головань: Да, но один человек у нас работает по договору, неполный рабочий день.

Корр.: И сколько дел вы ведете одновременно?

А. Головань: Десятки.

Корр.: Как вы с этим справляетесь? Восемь человек?

А. Головань: Ну, запредельно, конечно, все это. Я сам много работаю, и понятно, что требую от других. То есть, я играющий тренер – самые тяжелые дела я стараюсь брать на себя. Мы распределяем дела между юристами, которые их ведут. Я контролирую дела моих коллег, которые являются ответственными за эти дела. Я стараюсь все дела, за которые мы беремся, доводить до конца. Но не всегда получается из-за такого большого объема, некая оперативность. К сожалению, иногда некоторые дела оказываются в листе ожидания. Поэтому, естественно, те дела, которые срочные (например, здесь мы видим, что наступают какие-то процессуальные сроки, нужно срочно подавать апелляционную жалобу; или надо срочно подавать заявление, потому что скоро двадцать три года исполнится)… возникает приоритетность на тот или иной момент тех или иных дел. Значит, должны все остальные подождать, мы занимаемся этим делом. А так, конечно, очень много обращений. И у нас нет какой-то градации – вот этим помогать, этим не помогать. Если я считаю, что дело такое несложное, и, например, законные представители сами с ним могут справиться, моя задача просто им рассказать, чтобы не быть каким-то таким домашним адвокатом, что вот любой чих – и нужно вот тут же нам подключаться. Потому что есть какие-то серьезные проблемы (например, жилье), есть какие-то менее серьезные проблемы.

Часть первая

Глава 1

Точка отсчета – школа-интернат №72

Корр.: Скажите, вообще давно занимаетесь этой деятельностью? Вот ваша организация когда была создана?

А. Головань: Наша организация была создана больше двадцати шести лет назад. В 91-м году.

Корр.: А я выяснила, что вы юридическое образование получили только в 2000-м году.

А. Головань: Да.

Корр.: А в 89-м году вы закончили Московский инженерно-физический институт?

А. Головань: Да.

Корр.: При этом уже с 11 сентября 89-го года вы являетесь инспектором Бюро по общественной опеке и попечительству в Советском детском фонде имени Ленина. Как, закончив инженерно-физический институт московский, вы попали в Детский фонд имени Ленина?

А. Головань: Это получилось таким образом… Я сам из Дубны. Это – научный центр наш известный, и все шло к тому, что я должен был после МИФИ пойти работать в ОИЯИ – Объединенный институт ядерных исследований в Дубне. Но то время, если мы помним, было очень интересное, очень бурное – была перестройка. Открывались какие-то новые, совершенно до этого неизвестные широкой публике сферы жизни в стране. В том числе и сфера, связанная с детскими домами, которая в советское время была, в общем-то, закрытой темой. И оказалось, когда я учился на четвертом курсе, что у МИФИ есть подшефный интернат. Но этот интернат под каким-то благовидным предлогом, совершенно необоснованным, закрывали, потому что он выбивался из общей канвы, скажем так. Интернат был до этого при Академии пед. наук. И Академия пед. наук там вот изучала всякие разные вещи. А потом, поизучав, они его передали в ведение Комитета образования города Москвы, ГУНО тогда называлось.

Корр.: Угу.

А. Головань: И из-за того, что там был такой очень своеобразный коллектив педагогический, который выбивался из общего контекста вот таких учреждений (детских домов и интернатов), его решили закрыть. И там вот возник конфликт, и потребовалась помощь шефов. Но помощь шефов, она рассматривалась, что мы должны были приехать к детям, с ними делать уроки, играть, там… ну, как-то развлекать. Я как раз увидел вот это объявление, что нашему подшефному интернату требуется помощь. Был объявлен сбор, мы там встретились вечером. Пришло как-то очень много людей – сотрудники, студенты. И мы стали ездить в этот интернат. 

Именно в этом интернате Алексей Головань познакомился с Аней Петровой.

Анна: Я училась в интернате с десяти лет, и с Лешей Голованем мы познакомились – наверное, мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Я осталась сиротой, при живых родителях. Ну, Советский Союз, вроде бы все. Ну, просто в родители мне достались люди безответственные, по большому счету. Потому что семейственность очень хорошая была, то есть дедушки, бабушки – все рабочие, коммунисты и, там, чиновники какого-то уровня. Но вот, папа на этой волне – то, что ему все дозволено – начали они выпивать. Была нас куча детей на тот момент – пятеро…

Корр.: Ух ты!

Анна: Обожаю своих братьев, сестер. У нас был интернат для детей, лишенных… ну, родители были лишены родительских прав… Нас было там триста воспитанников: сто пятьдесят старших (ну, от десяти лет) и сто пятьдесят малышей. Вот, и Леша со своими товарищами пришел к нам шефом. Мы были детьми, на тот момент они тоже были совсем молодые ребята. Ну, для нас-то они были авторитеты, взрослые уже. Потому что нам там, по пятнадцать, им там, по двадцать, наверное, лет было. Они приходили, устраивали какие-то мероприятия, какие-то концерты, играли в баскетбол. Мы к ним в МИФИ ездили на дискотеку. Ну, как бы так… чуть-чуть скрасить наше существование. И потом с нашей школой произошла такая вещь, что ее расформировали.

А. Головань: И оказалось, что нужно заниматься не только детьми, но еще и восстановить справедливость в отношении этого интерната, добиться того, чтоб его восстановили. Потому что интернат закрыли якобы на капремонт, и детей растаскивали в другие учреждения.

Корр.: Скажите, а почему вы в свое время, будучи молодым человеком, студентом решили, что нужно обязательно восстанавливать вот тот именно интернат, почему бы детям не жить в других интернатах? Собственно, почему вас это так задело?

А. Головань: Знаете, я познакомился не только с детьми, но и с коллективом педагогов. Это просто уникальные педагоги, это были настолько удивительные люди, я понимал, почему к ним так привязаны дети. Потому что они, ну большинство из них, были педагоги от Бога, что называется. Мне было безумно интересно общаться с ними.

Анна: Воспитатели у нас были такие прогрессивные, что у нас была совершенно… В Москве, наверное, единственная такая система вообще существования детдомовцев – то, что мы жили как бы в одном котле. У нас старшие следили за совсем маленькими, и потом, у нас были смешанные отряды с десяти лет до пятнадцати. То есть друг над другом постоянно было какое-то шефство, мы жили даже не как одноклассники, одноотрядники, а как родственники. Ну вот, и-и, значит, администрации образования Москвы не понравился коллектив воспитательский. Ну, потому что были очень прогрессивные люди и выбивались, видимо, из общего ряда. Ну вот, и решили именно наш интернат расформировать. С Лешиной помощью (ну, и его товарищей) там устроили такую бучу! «Прожектор перестройки», к нам приезжало телевидение. Разоренное гнездо, как так?.. Рассказывали про систему нашего вот этого жития-бытия.

Корр.: Угу.

Анна: Но все-таки нас расформировали. И это прям была такая трагедия: когда за нами приехали автобусы за старшими воспитанниками, посадили нас в эти автобусы, и значит, вывозить за территорию интерната уже… Маленькие устроили там какие-то баррикады, натаскали вот этих помойных баков, бежали за этими автобусами… Все в слезах. Это была такая настоящая прям трагедия… Ну вот, представьте, например, взять меня… С десяти лет я жила с определенными людьми, вот. И вдруг у тебя берут и как будто бы вот у тебя отнимают брата, сестру и увозят вообще неизвестно куда. Ну, уже сложились же отношения, да, там в твоем детском мире… Ну и вот Леша с его товарищами… Ездил по нашим детским домам, как-то нас всех они навещали, какую-то связь мы имели друг с другом.

А. Головань: Я туда, как на работу, каждый день, в общем-то, ездил. И мы давали возможность встретиться ребятам, которых развели по разным учреждениям, и педагогам: вот у нас, в студгородке МИФИ, мы их собирали у нас в общежитии. И я понимал, что нужно восстанавливать именно этот интернат, чтобы эти педагоги могли работать, именно по своей методике.

Корр.: А чем таким вот их методика отличалась?

А. Головань: У них… конечно, все это в очень давние времена, сейчас этим уже никого не удивишь, но эта методика была построена на разных возрастных отрядах, на системе Корчака. Они выпускали газету, у них был свой суд и много-много таких интересных вещей. У них было свое производство, пусть примитивное (они колотили ящики), но они полагали, что вот если мы хотим куда-то поехать на каникулы, мы должны сами заработать деньги. Они каждый год ездили с детьми в Ольвию на раскопки. Причем, эти раскопки делала Академия наук СССР, какое-то их подразделение: ученые более детально что-то смотрели, ребята более грубую работу делали. И для того чтоб поехать туда, нужно было, там, всякие палатки, припасы, инструменты, и так далее, так далее. Но вот эта вот общая жизнь, у костра… У ребят была совершенно другая жизнь. Эта жизнь, тогда, в Советском Союзе, была несколько… выбивалась из всего… Действительно, были очень уникальные люди. Они обсуждали очень интересные книги, то есть им воспитатели читали те книги, которые… ну сейчас много книг, тогда мы помним, что мы читали, да…

Корр.: По программе…

А. Головань: Да, школьная программа, там «Малая земля», «Целина», «Возрождение», да? А им читали такие книги, которые… они Экзюпери читали обязательно на ночь, там… У них был уникальный (его, к сожалению, уже нет в живых), старший воспитатель – Сергей Андреевич Левин, которого дети просто безумно боготворили. Он очень верил в Корчака, я сам, когда его слушал, я сам загорался. Вот он доносил им какие-то такие вещи, и я видел, как себя ребята проявили, когда их разъединили. Как старшие стали заботиться о младших, как они самоорганизовались, то есть, это было для меня нечто, ну, такого я не видел нигде, я до сих пор такого не видел, к сожалению. Ребята, выпускники именно этого 72-го интерната, они были очень социализированы. Тогда для многих из них не предоставляли никакого жилья, но большинство из них выстояло, многие из них добились хороших успехов в жизни, они до сих пор дружат. До сих пор, кстати, многие ребята ездят к педагогам. К сожалению, за некоторыми педагогами уже просто ребята приглядывают в силу возраста, потому что они остались одинокие, требуют помощи. И это тоже очень важно, когда они чувствуют на себе какую-то ответственность за тех людей, которые их воспитали. Это был удивительный 72-й интернат. Такого нигде не было. И тогда вот я как раз очень проникся вот этой темой – детей-сирот. И вот мы боролись за то, чтоб восстановить этот интернат…

Восстановить интернат удалось, но, скорее, формально: вернулись не все педагоги, директором назначили нового человека, многие старшие ребята стали выпускниками, а младшие успели подрасти в других условиях. Неудивительно, что былые традиции возродить не удалось, и в течение двух-трех лет уникальное образовательное учреждение превратилось в рядовой детский дом.

Однако вся эта история круто изменила судьбу студента-физика.

Глава 2

Экстремум – Советский детский фонд имени В.И. Ленина

А. Головань: В тот момент единственный, кто стал нашим союзником по защите детей, по восстановлению этого интерната, был Советский детский фонд. Там работал в тот момент удивительный человек (к сожалению, ныне покойный) – Евгений Михайлович Карманов, который стал для меня таким, знаете, духовным наставником. И который меня пригласил после МИФИ пойти работать туда, под его руководство – в Бюро по общественной опеке, которое он возглавлял. Я, в общем-то, согласился. Мне тогда было безумно интересно. Сейчас очень много фондов. А в тот момент это было что-то такое сверхоригинальное, сверхэксклюзивное, очень незнакомое. То есть это отличалось от всего того, куда шли студенты МИФИ. И я понимал, что я, в общем-то, рву с наукой. И что, скорее всего, возврата уже не будет никакого. Но почему-то у меня внутри было ощущение, что вот это очень важно, вот нужно именно сюда. И я очень рад, что у меня там были… очень интересный коллектив, и сам Евгений Михайлович очень интересный человек. Он дал  какие-то такие базовые установки вот по отношению к людям, по отношению к проблемам. Я в Детском фонде вел программу, которая называлась «Теплый дом». И она заключалась в том, что мы выясняли какие-то дома, где нарушались права детей, как мы сейчас говорим, где было какое-то неблагополучие, и старались как-то изменить там ситуацию.

Надо сказать, что в этой работе Алексею Ивановичу очень пригодился опыт общения с педагогами 72-го интерната. Особенно – со старшим воспитателем Левиным.

А. Головань: Сергей Андреевич часто говорил: «Для меня определяющим является не чистота подоконников, или полов, или аккуратно заправленных кроватей. Для меня определяющим является внутреннее спокойствие и уверенность детей, которые находятся у нас». И он говорил, что критерием работы учреждения должно быть то, как его выпускники адаптировались, как они себя нашли в жизни. И я действительно это для себя очень хорошо понял. Когда работал в Детском фонде, мне не нужно было приходить в учреждение и наблюдать, какие у них там рюшечки на окнах, какие у них там игровые комнаты. Мне нужно было посмотреть, а что с их выпускниками за последние, там, условно говоря, три-пять лет. Сколько из них получили жилье, сколько из них учатся, сколько из них работают, а сколько из них сидит? Если я понимал, что большинство детей нигде не учатся, не работают, если многие сидят, не надо мне ничего дальше там смотреть. Это – совершенно очевидно, как работает это учреждение.

Корр.: А в Детском фонде вы сколько проработали?

А. Головань: С 89-го по 91-й год. В Детский фонд пришло очень много удивительных людей, я там познакомился с фанатиками просто своего дела, там же из разных ведомств туда люди приходили, набирали. Тогда очень много требовалось. У нас же система была такая кондовая, замороженная, и люди приходили туда работать, что-то изменить, какие-то свои идеи реализовать. А им достаточно быстро стали говорить, что не надо, у нас тут другие как бы задачи… А мы считали, что Детский фонд должен заниматься двумя аспектами: заниматься конкретными судьбами (а шла почта просто невероятная – со всего Советского Союза шла почта; я спал часто на работе, потому что я понимал, что успею побольше писем отработать, каких-то дел сделать, вот)… И должен отрабатывать вот эти конкретные ситуации и, видя какие-то системные проблемы, предлагать пути их решения. То есть заниматься конкретикой, и на основании вот этих конкретных судеб, конкретных жизненных ситуаций (детей, взрослых, семей) предлагать какие-то системные изменения. Я до сих пор исповедую именно вот эту философию. Тогда вот как раз предлагались программы, но они как-то отвергались Детским фондом, ну, в общем, я видел, что это все не то, нужно что-то делать по-другому.

Взаимное непонимание молодых, бескомпромиссных сотрудников фонда и его руководства переросло в острый конфликт – с голодовками, угрозами увольнения «по статье»… Однако сторонам удалось расстаться цивилизованно.

Глава 3

Точка перегиба – Благотворительный центр «Соучастие в судьбе»

Корр.: И тогда вы решили создать свою организацию?

А. Головань: Да.

Корр.: А вы это один решили или это был какой-то коллектив?

А. Головань: Нет, мы делали с моим коллегой по Детскому фонду, с которым вместе работали. Мы тогда создавались еще по закону «Об общественных объединениях» СССР. И на основании этого закона была создана в 91-м году организация – Благотворительный центр «Соучастие в судьбе», где планировалось оказывать социальную помощь. Не правовую, а именно социальную. Тогда как-то о правах еще не так много говорили, а оказывать социальную помощь детям-сиротам, ну, ориентируясь на какое-то наше мировоззрение. И мы стали сначала заниматься социальными вопросами, сами ездили по домам, где жили дети-сироты, предлагали какую-то помощь, брали на себя какие-то проблемы. И путем сарафанного радио это быстро стало распространяться, что появилась организация, которая помогает, и ребята стали идти к нам. Ситуация менялась: если сначала, в начале 90-х какие-то нужно было базовые проблемы решать (там, как выжить, как детей накормить), то по мере улучшения жизни возникало все больше вопросов юридического плана, мы стали ребятам оказывать правовую помощь, исходя из тех знаний, которые у нас были. Стали ходить в суды по каким-то делам, ну, и в какой-то момент я понял, что без юридического образования невозможно обойтись, и надо получать юридическое образование.

В 2000 году Алексей Иванович получил второй диплом о высшем образовании – юридическом. И Центр «Соучастие в судьбе» под его руководством стал все больше и больше двигаться по пути предоставления ребятам из детских домов именно правовой помощи.

А. Головань: Потому что правовая помощь – она дорогая для ребят, недоступная. Специализированных юридических служб для детей-сирот нет, адвокаты деньги берут, как правило, и оказалось, что она очень востребована. До сих пор огромное количество обращений и от самих ребят, и от законных представителей, и от специалистов той же опеки. То есть я хоть и критикую специалистов опеки, но они к нам, в общем-то, многие обращаются. И есть очень много достойных людей в этих органах, которые сами обращаются, мы там обсуждаем какие-то проблемы. И вот Центр сейчас занимается тем, чем он занимается.

Корр. (весело): Кстати, такой вопрос, щекотливый: а на какие средства существует организация?

А. Головань: Сейчас мы существуем исключительно за счет средств грантов президента, вот последние лет восемь…

Корр.: А тогда, в 91-ом?

А. Головань: Тогда мы ходили по коммерческим структурам. Знаете, очень удивительно: я всегда приходил, с кем-то встречался из ответственных лиц в коммерческих структурах и говорил: «Вот, мы создали организацию, мы будем делать вот это, мы добьемся, мы сделаем…» То есть… ну, все в будущем времени. Много лет спустя, когда, к сожалению, у нас не стало генерального спонсора, и мы вынуждены были ходить в какие-то другие структуры искать деньги и говорили, что «Мы добились, мы сделали…» Люди говорили: «Ну и что?» В начале пути, когда мы говорили в будущем времени, можно было найти деньги, привлечь. Сейчас, я уже не хожу давно ни к кому, потому что в какой-то момент понял, что коммерческим структурам это неинтересно. Потому что считают, что за сирот отвечает государство, и у нас с сиротами все хорошо: «Мы вообще не понимаем, что вы делаете, зачем вы это делаете. Вы сами себе проблемы какие-то находите, все государство сделает – жилье дает, всем обеспечивает, обучает там. Ваша-то в чем роль? Что вы делаете? Просто сидите там и деньги получаете?» И я понимаю, что мне людям нечего сказать на это. После того, как я вот лично разрабатывал какие-то законы по сиротам, и так далее… Когда мы добились столько жилья, столько всего, и сейчас найти у каких-то коммерческих структур деньги… я, честно говоря, не знаю. Поэтому последнее время мы живем исключительно на средства президентских грантов. Я надеюсь, что когда-то будет решен вопрос, и не нужно будет постоянно участвовать в конкурсе, потому что конкурс подразумевает, что нужно какие-то предлагать свежие проекты. А мы не можем ничего свежего предложить, мы делаем то, в чем есть потребность. То есть мы можем сказать: «Ребят, вам жилье нужно? Ну, жилье – это мы в предыдущие годы, а вот нам что-то нужно новенькое, что-нибудь, вот, связанное с Интернетом, какой-нибудь, там, путеводитель по Интернету для вас делать, или как жилье через Интернет получить, вот это – может быть». А мы занимаемся тем, чем занимались год назад, пять лет назад.

Корр.: То есть, собственно, вечные вопросы?

А. Головань: Да, вечные вопросы, с чем к нам приходят. И я понимаю, что в этом, в общем-то, нужна наша помощь.

Кстати говоря, связи с воспитанниками 72-го интерната Алексей Головань не терял все эти годы. И много помогал им. В том числе – Анне Петровой.

Анна: Да, он очень помогает. Ну, во-первых, двадцать семь лет назад мы забирали брата из Санкт-Петербурга под опеку. Мне было девятнадцать, сестре было двадцать пять, и еще одной сестре было пятнадцать лет. Он был совсем маленький – год и четыре месяца ему было. Предварительно общались с Лешей, ну, потому что сами были молодые девчонки, и такую ответственность на себя взять – ну, это было очень… Представляете, малюсенького ребеночка… Но вот, забрали Виталика, Леша нам на этом этапе помогал очень. Ну, и потом всякие вот… что с Виталиком были всякие сложности, то есть получение паспорта. Если ты родился в Санкт-Петербурге и прописан, то ты должен туда ехать получать паспорт. Ну, это какие-то финансовые нагрузки, организационные, и Леша помог. Потом, что еще он помог? После детского дома я получила комнату в коммунальной квартире, через четыре года выпустилась моя младшая сестра. Руководство района вообще было против, чтобы у нас была отдельная квартира на двоих, то есть вот тебе коммуналка, тебе коммуналка. Леша помог нам. Самолично на каком-то балу вручил Лужкову письмо с просьбой, что «вот так и так, помогите»… Ну вот, сейчас мы живем в этой квартире.

Между прочим, имя Юрия Михайловича Лужкова, бывшего в то время мэром Москвы, прозвучало в нашей истории не случайно. И не в последний раз…

Часть вторая

Глава 4

Точка разрыва – омбудсмен

В феврале 2002 года в Москве появился Уполномоченный по правам ребенка.

А. Головань: Это – одна из идей, рожденных в центре «Соучастие в судьбе». Когда обучались на юристов, мы узнали, что есть такой институт в мире – институт уполномоченного. Институт омбудсмена. И есть, в том числе, специализированные омбудсмены – по делам военнослужащих, инвалидов, детей. И в тот момент мы уже интуитивно понимали, что должен быть кто-то, кто непосредственно занимается защитой прав детей-сирот. То есть изначально это была идея, чтоб это был уполномоченный по детям-сиротам. Но потом мы стали понимать, что по сиротам – это совсем узко, и должна быть более широкая такая деятельность. И должен быть уполномоченный по правам ребенка. И мы тогда убедили Драгункину, депутата Городской думы, в том, что давайте попробуем принять такой закон. Я писал сам текст этого закона, Зинаида Федоровна убеждала тогда мэра Москвы Юрия Михайловича Лужкова – давайте создадим такой институт. Путь по закону был очень долгий, и он занял где-то около четырех лет. И, когда мы все-таки близились к завершению, выяснилось, что вот… а кто же будет этим уполномоченным? И тогда Любовь Петровна Кезина (она была тогда руководителем Департамента образования города Москвы), сказала, что… Но она изначально, в общем-то, сказала, что я поддержу этот закон только в том случае, если он будет касаться всех детей, не только детей-сирот. И если уполномоченным будет Головань. Я думал, что это шутка, до этого еще далеко, но, когда близилось уже все к завершению, и нужно уже было определяться, потому что после вступления в силу закона давалось тридцать дней на выдвижение кандидатуры. И тогда опять возникает тема, кто будет уполномоченным. Было предложено все-таки мне, и-и… Я долго не мог решиться, я был все-таки достаточно молодым еще тогда, как мне казалось. И, может быть, не очень опытным. И так сразу на такую должность… Но в какой-то момент понял, что либо я рискую, и пытаюсь (и тогда уже никаких претензий), либо я потом всю жизнь буду жить с мыслью, что вот была возможность, а я эту возможность упустил. И я, в общем-то, согласился. Когда меня только назначили… Городская дума назначила на должность, я первый пошел к Зинаиде Федоровне Драгункиной. Сказал, что у нас нет еще своего помещения, но мы должны немедленно начать прием граждан. И я прошу разрешить мне вести прием в приемной Московской городской думы (так как меня назначила Дума, и это тогда было всеми встречено «на ура»). И почему я стал по средам принимать – потому что в среду шли заседания Городской думы, и приемная была свободна. Все знали, что мы ведем прием по записи, но всегда можно прийти без записи – мы никогда никому не откажем. Я понимал, что я, как уполномоченный, должен смотреть людям в глаза, должен видеть, какие проблемы, люди приходят… Никогда не закрываться, не прикрываться там каким… то есть даже в голову не приходило. Все видели нашу поддержку, потому что все знали, что, если какая сложная ситуация, мы всегда подставим плечо. И когда я приезжал в учреждения для детей-сирот с проверками (а я каждую неделю куда-то ездил – либо в учреждения, либо в больницы, там)… Это, конечно, неприятная вещь, когда приезжают с проверкой, но никто не чувствовал какого-то дискомфорта. Все понимали, что с этим приездом можно решить какие-то проблемы. Я когда приезжал, меня всегда радовало, что директор говорил – мы вас уже ждем, видите, вот стопочка дел там уже приготовлена…

Корр.: То есть они ждали от вас помощи? А не только проверки?

А. Головань: Да, ждали помощи. Это было очень важно. То есть становиться в позицию, что вот я тут проверяющий – мне даже в голову никогда не приходило. Я понимал, что мы имеем достаточно серьезные полномочия, возможности. Я видел, что я могу какие-то вещи транслировать наверх, какие-то проблемы черпать снизу. Институт Московский уполномоченный – функция этого органа именно в том, чтобы находить какие-то проблемы, находить точки напряжения, принимать на себя всю патологию недоработок системы, и предлагать какие-то системные изменения.

Как раз этим детский омбудсмен Москвы Алексей Головань и занимался. Вместе с коллегами он принял самое непосредственное участие в огромном числе судеб. Множество законов прошло через аппарат уполномоченного по правам ребенка, а некоторые (например, закон о порядке выплаты денежных средств на содержание подопечных от 2004 года) от первого и до последнего слова написал лично Алексей Иванович. Причем деятельность столичного омбудсмена не ограничивалась только региональным уровнем: были внесены три проекта федеральных законов. Защищал их в Государственной Думе Алексей Головань.

А. Головань: После 2009 года, когда я был уполномоченным, ни одного, насколько я знаю, законопроекта федерального до Государственной Думы не доходило. И ни одного, не связанного с институтом уполномоченного, закона в Городскую думу уполномоченным не вносилось. Да, там вносились какие-то законы, связанные с самим законом об уполномоченном, но связанные с проблемами граждан – уполномоченный не вносил. Хотя у уполномоченного города Москвы есть право законодательной инициативы.

Корр.: Получается, что вот эта обратная связь, ради которой, собственно, создавался вообще весь институт омбудсменов, она не работает?

А. Головань: Не работает. Московский уполномоченный выпускает журнал. Называется «Московский омбудсмен». Да, наверное, важно очень, конечно. Но зато то, что вот о приемных семьях – десятки, сотни нарушений (то есть нарушения носят массовый, системный характер)… Уполномоченный закрыл рот рукой, и как же… Сказать, что правительство Москвы нарушает – то что? выступить против мэра? А собственно говоря, почему нет-то? Уполномоченный должен, что бы ему это ни стоило, отстаивать свою позицию. Не хлопать в ладоши, не говорить приятные вещи власти. Он должен говорить вещи, которые власти неприятны.

Именно так и поступал Алексей Иванович в должности уполномоченного по правам ребенка в городе Москве. Все семь с половиной лет.

Ну, мне кажется, это было вот семь с половиной лет, не самых худших. Нам очень много удалось тогда в Москве сделать, я считаю, и по конкретным ситуациям, и по системным вопросам. Тогда был принят как раз закон города Москвы, который касался детей-сирот, и я считаю, что он на тот момент, а может быть, и на сегодняшний момент является одним из самых лучших региональных законов по детям-сиротам. Потому что дает много гарантий, и, кстати, в нем тогда еще был прописан приоритет семейного устройства детей-сирот, и, мне кажется, тогда город был в большей степени направлен на поддержку семей. И это касалось лично мэра Москвы. У нас непросто складывались отношения с Юрием Михайловичем, в какие-то моменты он мне делал замечания, совершенно обоснованные. С чем-то я не соглашался, но я видел, как он всегда внимательно слушает, как он тепло относится к инвалидам, к ветеранам, к семьям, как он внимательно относится к проблемам детей-сирот. Каждый год город в тот момент думал о том, что сделать еще дополнительно. Какие-то дополнительные гарантии дать, какую-то дополнительную поддержку, что вот еще можно сделать. То есть о том, чтоб как-то разделить детей на тех, кто имеет регистрацию и не имеет регистрацию, мысли б никакой не было. Чтобы кому-то дать средства реабилитации, а кому-то не дать, как-то унижать, подвергать каким-то гонениям приемные семьи, никому в голову не пришло. Город стремился отвечать каким-то критериям европейского города вот в плане социальной поддержки.

Стоит отметить, что, став детским омбудсменом Москвы, Алексей Иванович не замкнулся в рамках столичных проблем. Многое о его помощи могут рассказать ребята из разных уголков России. В том числе – Александр Николаев. История судебных тяжб Саши и его сестры началась в 2004 году.

Александр: Ситуация на самом деле была очень сложная, неоднозначная и даже практически не было выхода из ситуации. Нас в свое время женщина взяла – шестерых детей со всей России. Мы находились на воспитании в Ивановской области, и мы били в колокола с сестрой, чтобы нас изъяли из семьи раз и навсегда! Мы были нужны только как элемент потребительского характера. Судом было доказано ненадлежащее воспитание: не было дано образования, ну, в двух словах – рабское отношение.

Корр.: А зачем она детей-то брала, если не воспитывала?

Александр: Ну, суд установил, что корыстные целепобуждения…

Корр.: А в чем корысть в усыновлении?

Александр: Она набрала шестерых детей, сама учительница начальных классов. Двое детей у нее сейчас остались, две девочки, потому что она все для них это делала, она взяла одну двухмесячную, другую двухнедельную из роддома. А всех остальных, четверых, в 5-6-летнем возрасте. Меня, мою сестру, и еще двоих, только нас тоже усыновила, а тех двоих под опеку взяла. Мы на рассвете, все лето по лесам, по горам, господи, капусту на полях воровать, морковку воровать…

Корр.: Ух, ничего себе бизнес!

Александр: Да, вот на государственные поля, на эти, которые там на окраинах городов, потом дошло уже до того, что на частных огородах воровали, уже до такого доходило. А че, есть нечего…

Корр.: То есть мысль как-то заработать в голову вообще не пришла? Что, вообще-то, должно приходить.

Александр: Вот как она шестую взяла, как три года в декрете отсидела, и на этом все, сказала: «Нет, я больше работать не пойду». Она говорит: «Мои дети – что хочу, то и делаю». Я не понимаю, зачем она набрала? В старости чтоб было, кому подать стакан воды? Но для этого, извините меня, с девятилетнего возраста отправлять в Москву, каждые выходные побираться у церкви? Угу. Помойки, вокзалы, бутылки…

Корр. (одновременно, с удивлением): Это из Иванова?..

Александр: Да, совершенно верно.

Корр.: Ничего себе, в Москву – это…

Александр (одновременно): А поезд-то едет всего-то ночь, в 10 часов садишься – в 6 утра ты уже в Москве.

Корр.: А билеты на поезд окупались?

Александр: Конечно, окупалось, вот так вот, с протянутой рукой, все это окупалось.

Корр.: А сестра – ровесница, да?

Александр: Она старше меня на год. И вот мы с ней вместе, и там еще с двумя опекаемыми, ездили, побирались. Там очень быстро все решилось: один раз увидели в Москве, что побираешься – и больше просто-напросто не отдали, быстренько распоряжение от администрации – отменить опеку. И все, а усыновление-то нет. Только через суд отмена, с прокуратурой, это ж не так просто… И слава богу, что вовремя, до 18-ти лет, прокуратура подали иск об отмене усыновления. В 2004 году по решению суда было отменено усыновление в отношении меня и моей сестры. Пока шел судебный процесс по вопросу отмены усыновления, мы попали в детские дома.

Надо сказать, такая история – совершенно не типична. Во всяком случае, за 13 лет существования социального проекта «Детский вопрос», мы впервые услышали подобный рассказ не в качестве слухов, а от непосредственного участника событий. Возможно, именно поэтому судебный процесс тянулся довольно долго.

Александр: На тот момент, когда решение суда вступило в законную силу, мы стали совершеннолетними. Я пришел в органы опеки и попечительства. Я говорю: «Скажите, пожалуйста, как вот мне жить дальше? Я не могу вернуться в жилое помещение, где я раньше жил с бывшей усыновительницей». На что мне был четко дан ответ: «Ты извини, тебе восемнадцать лет, до свидания».

Корр.: Но до 23 лет ведь можно подать заявление?

Александр: Совершенно верно, но так сложилось, что было отменено усыновление в 2004 году, но органы опеки и попечительства не поставили вопрос перед судом, что лицо осталось без попечения родителей. В связи с чем мы вынуждены были с сестрой обратиться с новым иском. В 2006 году решением суда мы были признаны лицами, оставшимися без попечения родителей. Как раз вот то, что до 23 лет.

Корр.: Угу.

Александр: Но опять же встал вопрос – статус приобрели, а жилищный вопрос так и не решен. Органы исполнительной власти Ивановской области всячески препятствовали, всячески пытались, чтобы мы с сестрой не реализовали свое право на жилище. Они в то время ссылались только на то, что: «Вы зарегистрированы по месту жительства у бывшего усыновителя, то есть ваше жилое помещение находится там. Обращайтесь в суд о препятствии вселения и проживайте».

Пришлось брату и сестре Николаевым снова обращаться в суд – чтобы их признали нуждающимися в жилье. Пока шли тяжбы, Александр получил юридическое образование: сначала окончил колледж в Иванове, а потом – московский вуз. Но добиться крыши над головой все не удавалось…

Александр: Ситуация была настолько сложная, что мы понимали с сестрой уже, что нам очень трудно защищать свои права, хотя мы понимаем, что они есть. Еще в 2004 году воспитатели детского дома меня повезли к уполномоченному по правам ребенка Ивановской области еще в то время…

Корр.: И как, он помог?

Александр: Навести шум – да.

Корр.: А практически?

Александр: Совершенно никак. Я понимал, что на местном уровне, то есть только в Ивановской области, моя ситуация будет неразрешима. Я обратился в «Российскую газету». Меня пригласил журналист, и я все рассказал. Потому что как – закон говорит одно, а органы исполнительной власти – противоположное? И тогда журналист «Российской газеты» привела меня к Алексею Ивановичу. Она сказала, что здесь тебе помогут. В тот период времени, в 2007 году, Алексей Иванович был уполномоченным по правам ребенка города Москвы. И, несмотря на то, что мы были ребятами из Ивановской области, мне действительно помогли, и я сейчас не бомж.

Корр.: А вам дали общую квартиру с сестрой? Или каждому свою?

Александр: Каждому свою.

Корр.: Ух ты!

Александр: Да. Так, как гласит закон.

Александр с сестрой при поддержке центра «Соучастие в судьбе» судились за свое право на жилье девять лет. За это время в жизни их главного помощника – Алексея Голованя – произошло немало событий.

Корр.: С 2004 года вы стали членом Совета при Президенте Российской Федерации по содействию и развитию институтов гражданского общества по правам человека.

А. Головань: Да.

Корр.: Как вас туда занесло?

А. Головань: А тогда мне предложила в него войти Элла Александровна Памфилова. Там обновлялся состав совета очередной раз, и, учитывая, что тогда институт уполномоченного по правам ребенка в городе Москве был на слуху, Элла Александровна предложила войти в состав совета, и я вот был в совете до начала тринадцатого года. И с одним президентом, потом с другим президентом, потом опять с первым…

Корр.: Там вы что делали?

А. Головань: А там совет… ну, он же как общественная структура, он не на постоянной основе. Я там занимался вопросами детей, там было очень много интересных людей, обсуждали какие-то темы. Предлагали какие-то идеи, доносили до президента, то есть мне, в общем-то, удавалось фактически на всех встречах с президентом поднимать какие-то детские вопросы. Какие-то темы удавалось решать. И, кстати говоря, оба президента, которые вот в тот момент были – сначала Путин, потом Медведев, потом опять Путин – они с большим вниманием слушали вот эти вопросы. Многие из них были потом решены.

Корр.: А вот был такой эпизод в вашей биографии, такой яркий достаточно, но, к сожалению для многих, очень короткий. Вы стали первым Уполномоченным при Президенте Российской Федерации по правам ребенка.

А. Головань: Да.

Корр. (осторожно): Я знаю, что вы не даете комментариев на эту тему…

А. Головань: Ну-у-у, действительно, я не даю комментариев, потому что затрагивает и других людей эта тема, но я считаю, что… Это было важно, что был создан такой институт, я считаю, что… хорошая работа института уполномоченного по правам ребенка в Москве, не только моя личная, а нашей команды вот, структуры… она сподвигла тогда президента Медведева и его окружение создать такой институт на уровне Российской Федерации. Я считал, что если б этот институт работал так, как он должен работать, то этот институт мог бы быть очень серьезным движителем перемен. По всем аспектам, связанным с детьми. Но так получилось, что, к сожалению, я ушел с этой должности. Конечно, я сожалею об этом, потому что я считаю, что эта работа – та, которой я должен заниматься. Но в силу ряда причин я принял такое решение – уйти.

Глава 5

Базис – просто жизнь

Корр.: Алексей Иванович, вся вот эта ваша общественная деятельность, я так понимаю, проходила одновременно с вашей деятельностью в организации «Соучастие в судьбе». Правильно?

А. Головань (одновременно): Да, да.

Корр.: То есть вы не прекращали эту работу?

А. Головань: Когда я был уполномоченным, я в «Соучастии в судьбе» был на общественных началах. То есть я не мог получать зарплату, не мог заниматься оплачиваемой деятельностью. Кроме научной, творческой.

Корр.: Но вы все равно принимали участие? На общественных началах?

А. Головань: Конечно. Но только на общественных, да.

Корр.: Скажите, а вы когда вообще все это успеваете? Как семья ваша к этому относится? Вы дома-то бываете?

А. Головань: Да, конечно. Но мы с женой работаем вместе, у нас в центре… Центр начал полноценно работать с 1 октября 91-го года, а моя будущая жена пришла к нам с 1-го, по-моему, апреля 92-го года. Поэтому я счастлив, что познакомился со своей будущей женой у нас… Она понимает то, что я делаю, она разделяет мои убеждения, она видит, как я переживаю. А работаю я очень часто без выходных. Понимаю, что раз люди обращаются, я должен оправдывать доверие людей. Будет плохо, если не будут обращаться. Хочется успеть помочь всем. Но не всегда хватает на это времени. У меня огромный список дел, то есть я постоянно их переписываю, стараюсь ничто не потерять, никого не забыть, успеть по всем. Но, к сожалению, теряется некая оперативность иногда… Но, тем не менее, до всех доходят руки. Я говорю – вы только знайте, что мы обязательно вам поможем, но вот не сейчас, а через месяц. Вот потерпите, сейчас мы какие-то срочные проблемы решим, займемся вами. Вот.

Корр.: То есть с женой вам повезло?

А. Головань: С женой мне очень повезло.

Корр. (смеется): А дети есть?

А. Головань: У жены дочь от первого брака, но она взрослая, у нас уже внук во втором классе. Он периодически к нам приезжает.

Корр.: А дочь как к этому относится? Я так понимаю, она у вас в семье выросла?

А. Головань: Да. Она видела, чем я занимаюсь, чем жена занималась. Она видела наши все разговоры, как мы переживаем. Ну, хотелось бы верить, что она с пониманием, по крайней мере, относится.

Корр.: Она не обижалась, что, вот, ей мало внимания уделяют? Каких-то других детей защищаете, а с ней мало времени проводите.

А. Головань: Знаете, я не думаю, что в том момент мы уделяли ей мало внимания. Я понимал свою ответственность, я понимал, что нужно дать максимально все, что я в силах в тот момент дать. И, например, я считал, что обязательно нужно, чтоб Аня хорошо училась в школе, чтоб я мог помогать. Все-таки в свой момент я хотел пойти учителем в школу работать, и, как я думал, у меня есть некоторые умения объяснять какие-то предметы. Особенно точные предметы – физику, математику, там, химию. Я считал, что нужно помочь поступить в вуз, чтоб Аня хорошо закончила школу. Потому что она способная очень девочка, она очень умная девочка. Но, безусловно, одних школьных знаний недостаточно, нужно было дополнительно заниматься. И я занимался дополнительно.

Корр.: А сколько ей было лет, когда вы поженились со своей женой?

А. Головань: Когда я пришел в этот дом, ей было девять лет…

Корр.: То есть еще не подросток, но уже и не малышка.

А. Головань: Да. Да.

Корр.: Сложно было вообще наладить контакт?

А. Головань: Знаете, нет. Как-то вот я не чувствовал какой-то сложности. И, по-моему, с ее стороны как-то такое нормальное было отношение. Ну, не знаю, мне было как-то очень легко. Мы выбирали вуз, куда она пойдет, простраивали приоритеты по вступлению (тогда была возможность уже в несколько вузов поступать одновременно). И я считаю, что мы все правильно рассчитали, подготовили. Аня закончила Плехановскую академию…

Корр.: Серьезно…

А. Головань: Да, так что вот…

Интересно, а каков Алексей Головань в обычной жизни? Каким его видит, например, Анна Петрова – бывшая воспитанница того самого интерната, с помощи которому и началась правозащитная деятельность Алексея Ивановича?

Корр.: Скажите, вот он какой человек в быту?

Анна: Ну, человек дела, это понятно: если вот он за что-то берется, он доделает. Но что касается каких-то личных отношений, мне кажется, что он очень мягкий и добрый. Но очень скромный, безгранично просто скромный.

Корр.: Алексей Иванович очень много работает – у него вообще времени-то на личную жизнь хватает?

Анна (одновременно): На личную…

Корр.: На какие-то увлечения свои, какие-то хобби…

Анна: Знаю, что очень редко они выезжают куда-то отдохнуть, причем отдых какой-то там – в доме у родителей, где можно Алексею Ивановичу поспать, погулять. Это Оля очень всему этому радуется: «На неделю хотя бы его вывезу. Хоть он поспит и погуляет, и все». Но это настолько редко бывает… А так, про какие-то хобби, мне кажется, у него просто на это нет времени. Сейчас Леша общается с моей старшей дочерью очень тесно. Он для нее тоже авторитет. Она в этом году заканчивает школу, я их познакомила, но даже не для того, чтобы Леша ее знал, а чтобы Николь знала, что вот такие люди бывают вообще и существуют. Она в восторге и вот хочет тоже как-то свою деятельность в будущем, профессиональную, построить на том, чтоб помогать сиротам, куда-то вот по социальной линии пойти. Ну, еще выбирает, но, в общем, уже без меня она ездит с ним советоваться, они общаются. (Смеется). Во-от.

Корр. (весело): То есть такие родственники практически, да?

Анна: Ну, у нас очень тесные отношения вот в том плане, что… Ну, ты всегда знаешь, что у тебя есть близкий человек, к которому ты можешь обратиться.

Глава 6

Вектор движения – закон

Человеком, к которому всегда можно обратиться за помощью, Алексей Головань стал для очень многих ребят.

Корр.: Какие вопросы возникают чаще всего?

А. Головань: Во-первых, мы занимаемся жилищными вопросами детей-сирот, и у нас приблизительно поровну обращений по Москве и по другим субъектам. И они имеют между собой некую разницу. В субъектах – либо это возрастные сироты, которые, в силу каких-то причин, не зная о своих правах, вовремя не обратились, либо не могут подтвердить свое обращение – а им исполнилось двадцать три года, и им, соответственно, отказывают в предоставлении жилья, и мы пытаемся найти какие-то основания, зацепки, аргументы для того, чтобы все-таки они могли реализовать свое право. Вторая категория большая – это когда право детей не оспаривается, но из-за того, что не хватает денег, они включаются в список и годами ждут своей очереди. И они обращаются к нам с просьбой, чтоб мы помогли ускорить процесс получения их жилья. Ну, и есть категории ребят, которые… оспаривается в принципе их право на обеспечение жильем, но они еще не достигли возраста двадцати трех лет. Приблизительно вот в равных долях, условно говоря, тридцать процентов вот этих категорий. По Москве ситуация несколько иная. По Москве не идет речь о том, чтобы ускорить процесс обеспечения жильем, потому что более-менее жилье дается вовремя. И, кстати говоря, по Подмосковью, то есть таких два субъекта, которые вовремя дают. Но по Москве ситуация такова, что в последние годы Москва хронически, системно принимает очень много отказных решений, не основанных на законе, – отказных решений в предоставлении жилья. Только вот закончился год, в том году нашей организацией подано шестьдесят четыре иска в суды. И больше сорока исков предъявлено органами прокуратуры города Москвы по оспариванию решений городской комиссии, которая рассматривает вопросы о предоставлении жилья детям-сиротам.

Корр: То есть всего около ста.

А. Головань: Да, более ста. Они постоянно идут, вот мне сегодня было два звонка, вчера три звонка. И я считаю, что это совершенно чудовищно, что в Москве, которая всегда гордилась, что она выполняет свои обязательства по жилью детей-сирот, теперь сироты вынуждены десятками судиться с городом за обеспечение жильем. Когда Москва отлаживала механизм обеспечения жильем, то есть, например, в 2000-е годы, в год в суды могло быть подано одно-два заявления или ни одного заявления в суд. И сейчас – больше ста. Это говорит о том, что ситуация совершенно невозможна. Почему сироты должны идти в суд и добиваться того, что им государство обязалось предоставить? Для меня непонятно… Основания для отказов – самые разнообразные. Просто вот Москва ищет любой повод, придумывает любой повод для того, чтоб отказать в предоставлении жилья. И складывается такая ситуация, что вот Москва отчитывается о том, что «мы всех детей-сирот обеспечили жильем». Но обеспечивали жильем тех, по кому принято решение. Но не говорит о тех, по кому отказали. Причем почему-то часто представляют, что вот отказывают не московским сиротам. Это неправда. Среди вот этих ребят, которым отказывают, немосковских сирот, то есть тех, которые взяты были под опеку москвичами, и которые здесь достигли совершеннолетия – их, на самом деле, ну, может быть, 15 процентов. А все остальные – это ребята-москвичи…

Корр.: Да-а? Я думала, только не москвичи.

А. Головань (одновременно): Нет, ну что вы… Большая часть – это москвичи. У меня сегодня было, вот перед тем как к вам приехал, у меня было два суда, по которым принято решение в пользу ребят. Два решения комиссии отменено. Вчера у нас был один суд, отменили решение комиссии. В понедельник у нас было два суда по существу, отменили решение. Еще четыре досудебные подготовки. То есть это вот такая, знаете, рутина…

Корр.: Одно и то же, практически.

А. Головань: Одно и то же, да. Но самое интересное, что никто не несет за это ответственности, за вот эти десятки незаконных решений, никто…

Корр.: Поэтому это и продолжается.

А. Головань: Да. Что вот этот процесс совершенно закрыт, и те люди, которые раз за разом принимают незаконные решения, для них не наступает никакой правовой ответственности. Это вопросы решает так называемая городская комиссия, которая действует как некий такой публичный орган, но… где люди находятся не на постоянной основе. Они являются, большинство из них, чиновниками в каких-то ведомствах: департамент соцзащиты, там, в департаменте образования, в департаменте городского имущества… Вот. А здесь они собираются, они решают судьбы детей. Они максимально закрыли весь этот процесс, они никого туда не пускают, и там участвуют те люди, которые должны по своей должности заниматься защитой прав детей. Они не только не защищают этих детей, но они потом еще ходят в суды, представители департамента соцзащиты, и до последнего борются за вот эти незаконные решения. Все эти решения принимаются с одной только целью – экономии бюджета. И суды их раз за разом отменяют. То есть вот на это у государства есть силы: есть силы ходить пять человек в суд, например, по социальным картам. Это было несколько заседаний, туда ходили вот пять…

Корр.: Это ведь тоже денег стоит?

А. Головань: Это денег стоит. Приезжают люди из дальних концов Москвы. У них полдня, если не целый день, на вот эти заседания уходит… И здесь государство не считает деньги. Но эти люди должны были в этот момент заниматься другими, какими-то более серьезными вопросами. Комиссия должна… она в свое время создавалась по моей инициативе, и мы сидели на комиссии и искали повод, чтобы предоставить жилье детям-сиротам. Искали какие-то зацепки, чтобы предоставить. А нынешняя комиссия, которая работает очень кулуарно, ищет любые поводы, чтоб отказать. Вот.

Корр.: А когда это началось?

А. Головань: Это началось где-то года три назад. Может быть, чуть побольше. За последние два года три дела московских по отказу в жилье детям-сиротам дошли до Верховного суда. То есть ни в одном субъекте Российской Федерации, когда Верховный суд рассматривал бы сразу так вот много дел. Вот Москва выбилась в такие… лидеры в негативном качестве. Если она раньше была в позитивном качестве лидером, то сейчас она в негативном качестве.

Справедливости ради надо сказать, что в Верховном суде Алексей Головань бывает не только по московским делам. Например, именно в этой инстанции решался «квартирный вопрос» двух наших знакомых из Иванова: Александра Николаева и его сестры.

Александр: Это была последняя инстанция. Если бы… даже не хочу себе представлять, что бы было бы сейчас с нами. И да, действительно, Алексей Иванович ходил со своими коллегами в Верховный суд и защищали наши права. В своей жизни до обращения к Алексею Ивановичу я только видел одни отказы. Благодаря работе Алексея Ивановича и его коллег, благотворительного центра «Соучастие в судьбе» я поверил в суд. И это хранится в моей душе и в моем сердце, что справедливость – она есть. Но я понял для себя, что нужно знать права, нужно уметь их защищать. И более того, я настолько проникся этой проблемой, что летом 2018 года я буду защищать магистерскую диссертацию на тему «Судебная защита жилищных прав детей-сирот».

 Корр.: А вы же с некоторых пор часть команды Алексея Ивановича, да? Вы работаете вместе с ним? Как это случилось, когда это случилось?

Александр: Действительно, случилось такое чудо, в июле 2016 года Алексей Иванович пригласил меня быть частью своей команды и принимать участие в делах, где нарушаются чьи-то права – таких же ребят, как я и моя сестра. Для меня это, конечно, огромная честь была, это было удивительно! Ну-у, я не скрываю конечно, что я с 2009 года об этом мечтал (смеется). Но это случилось.

Корр.: Скажите, а Алексей Иванович какой начальник?

Александр: Ответственно подходящий к своему делу. Добрый, отзывчивый, справедливый, и что самое главное – очень внимательный. И многолетний опыт… Я пока не знаю еще ни одного человека в нашей стране, который бы имел такой огромный опыт в данной сфере. Скорее всего, такого человека нет, как Алексей Иванович.

Корр.: Трудно это – работать с Алексеем Ивановичем?

Александр: Нет. Не трудно. Потому что, если у меня возникают какие-то вопросы, сомнения, то я никогда не боюсь подойти к своему руководителю и уточнить какие-то вопросы, какие-то моменты. И я всегда стараюсь обратиться к Алексею Ивановичу… то есть как наставник.

Корр.: А какие-то вот споры рабочие бывают?

Александр: У нас очень часто бывает такое, что мы обсуждаем какое-то сложное дело, привлекая к участию весь наш коллектив, потому что одна голова хорошо, а две – лучше.

Корр.: Бывает так, что в дискуссии Алексей Иванович соглашается с чужим мнением, и признает, что был не совсем прав? Или он всегда прав?

Александр: Мне нравится то, что Алексей Иванович всегда выслушает каждую позицию. И бывает, мы коллективом обсуждаем что-то, и у Алексея Ивановича одна позиция, у другого коллеги – другая позиция, и в результате мы приходим к какому-то единому мнению, что будет лучше так. Но каждая из позиций, возможно, была бы не более действенной. Но когда вот все вместе, то находятся оптимальные варианты для разрешения ситуации, и это достойно уважения. Алексей Иванович всегда старается разрешить ситуацию в рамках закона. Закон превыше всего. Но, конечно же, и справедливость. Я считаю, что это главное в жизни – дать веру в закон, справедливость и… Да, есть за что бороться.

И Алексей Головань не прекращает борьбу.

Корр.: Скажите, а много ли дел, которые проигрываются?

А. Головань: Проигрываются очень мало дел, и что смотря считать проигрышем…

Корр: Ну если не предоставляют жилье?

А. Головань: Мы эти дела стараемся доводить до Верховного суда. То есть сказать, что вот сейчас… Да, у нас есть несколько отказов по этому году, но эти отказы, я считаю, имеют перспективу быть обжалованными в Верховном суде.

Корр.: То есть все, которые вот вы довели до Верховного суда, все дела выиграны?

А. Головань: Да.

Корр.: То есть сейчас есть только временно проигранные?

А. Головань (одновременно)Вот. Да.

Эпилог

Благотворительный центр «Соучастие в судьбе» не оставляет и тему так называемых чужих детей – тему отказов органами соцзащиты Москвы в назначении компенсационной выплаты по уходу за подопечными детьми-инвалидами, взятыми москвичами из других субъектов Российской Федерации, а также в заключении с опекунами иногородних детей договоров о приемной семье и в предоставлении других социальных гарантий и льгот. За последние полгода Верховный суд принял уже несколько положительных решений по таким делам.

А. Головань: Верховный суд подтвердил свою позицию, что дети, взятые москвичами из других субъектов, не должны подвергаться дискриминации, и должны получать все те гарантии, выплаты, льготы, которые предусмотрены законодательством города Москвы для подопечных. Ну и, соответственно, приемные семьи должны получать в отношении этих детей все эти гарантии, которые установлены законодательством Москвы в отношении приемных семей, воспитывающих детей-сирот, эти гарантии из городского бюджета, вне зависимости от того, имеют подопечные дети регистрацию по месту жительства в городе Москве или не имеют. Но, учитывая, что первое такое дело рассматривалось в Верховном суде 12 февраля текущего года, у судебной коллегии возникло, в общем-то, некое такое непонимание, почему московские власти, уже имея соответствующее определение Верховного суда от 12 февраля, по-прежнему настаивают в своей неправовой позиции. То есть получается так, что Верховный суд, по сути дела, вынужден подменять собой районное управление Департамента соцзащиты, слушая раз за разом аналогичные дела.

Корр.: То есть, собственно, рутинные дела?

А. Головань: Да, рутинные дела, которые не представляют уже никакой проблемы. Верховный суд рассматривает очень сложные дела, которые до конца не урегулированы действующим законодательством. И которые требуют некоторой такой трактовки, анализа правового, сопоставления разных норм там и так далее. Да, такие дела есть, они известны, а здесь, в общем-то, никакой сложности нет. Есть только вопрос, связанный с тем, что московские власти по-своему трактуют законы. Они трактуют место жительства подопечных детей исключительно исходя из того, зарегистрированы они в Москве по месту жительства или не зарегистрированы.

Корр. (одновременно): Ну да!

А. Головань: Что является абсолютно неверным.

Корр.: Скажите, пожалуйста, как вы думаете, приведет ли это к тому, что что-то все-таки изменится наконец? Или чиновники найдут другие поводы и способы нарушать права детей и их опекунов?

А. Головань (одновременно)Трудно сказать, это вопрос уже политический, вопрос руководства города. Ну, я все-таки надеюсь, что вот эта позиция Верховного суда, она вынуждена будет менять позицию московских властей в отношении этих вопросов.

Продолжение следует…