«Здравствуйте! Вы позвонили в программу «Детский вопрос»…

– Здравствуйте! Я вам звоню из города Норильска Красноярского края. У меня маленький ребеночек, три годика. Я бы хотела ему найти сестричку такого же возраста. Пожалуйста, перезвоните мне, если у вас есть такая возможность!

– Алло, здравствуйте! Меня интересует информация о Ростиславе О., который родился в марте 98-го. Хотелось бы узнать более подробно об этом мальчике. Спасибо!

– Здравствуйте! Спасибо вам большое за передачу про детдомовскую девочку, которую взяли в семью, и которая стала играть на саксофоне! Мне всего 82 годочка, я тоже детдомовская. Крещеная я Антонина. Ну так мне передача понравилась! Спасибо большое! Здоровья, удачи и чтоб передача ваша звучала все время. Спасибо!

«Спасибо за ваш звонок!»

На наш автоответчик, работающий в круглосуточном режиме, поступают звонки не только из разных уголков России, но и дальнего зарубежья. И звонят радиослушатели самого разного возраста. К примеру, бабушка, «крещеная Антониной», уже разменяла девятый десяток, а значит, детство ее пришлось на военные годы. Как тогда работали детские дома? Кто попадал в казенные заведения и как там жилось? У нас появилась редкая возможность получить ответы на эти вопросы от одного из очевидцев, настоящих свидетелей истории. Что тем более ценно накануне празднования 70-летия Победы в Великой Отечественной войне.

Чтобы пригласить радиослушательницу к нам в редакцию, мы позвонили по номеру телефона, который бабушка продиктовала на автоответчик.

Корр.: Антонина?

Антонина: Да.

Корр.: Здравствуйте! Как все-таки вас по отчеству зовут? А то как-то неудобно…

Антонина: Эрика Германовна.

Корр.: Эрика Германовна.

Антонина: Да.

Как позже выяснилось, в своей жизни наша гостья носила разные имена. Одно время ее звали, например, Ирина Ивановна… Почему так получилось, расскажет Ольга Резюкова.

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

«Помни имя свое»

(Звучит 1-й куплет и припев песни «Ровесницы наши»)

Ровесницы наши со школьной скамьи,

Когда-то под пули шагнули в бои,

И тяжесть войны, что бедой обожгла,

На плечи тех школьниц вчерашних легла.

Припев:

Ровесницы наши, девчонки поры огневой,

Вы сделали столько, чтоб мир засиял синевой!

Вы в праздник Победы не все,

Не все станцевали свой вальс,

О подвиге вашем мы знаем и помним о вас! (2 раза)

Наша героиня не была на фронте, не участвовала в боях за освобождение Родины. Причина простая – мала еще была, не позволял возраст.

Эрика Германовна: 32-го года 6-го марта я родилась. На Тверской, где книжный дом «Москва». Отец был, и мать, и сестренка была. 8 февраля 38 года забирают отца, ночью арестовывают. Я вижу это все: в углу стоял солдат в буденовке. Мы с мамой ходили, как я потом спрашивала, на Лубянку и в темноте что-то передавали. Помню, она говорит: «Пойдем, о нашем папе ничего не рассказали».

Корр.: Вы знаете, почему отца-то забрали?

Эрика Германовна: Я немка, между прочим. Он приехал из Германии. В 30-х годах приехал сюда, в Москву. Бежал-то от Гитлера. Он при Коминтерне работал.

Корр.: Он кто был, журналист?

Эрика Германовна: Там написано было литературный…

Корр. (подсказывает): Работник.

Эрика Германовна: Да, да. То есть он был Коминтерновский работник, и мне сказали, что в нашем доме его сотрудники жили: там и югославы были, все вот эти вот, Интернационал. Всю редакцию ликвидировали.

Вспоминая то время, Эрика Германовна рассказывает, что арест отца стал только началом несчастий их вполне благополучной семьи.

Эрика Германовна: Потом сестра заболела… Ушла в мир иной.

Корр.: А сколько сестре было?

Эрика Германовна: Два с половиной года. А мне шесть лет было, когда его арестовали… Когда уже и сестренки не стало…Я даже и не знала. Ну, я понимала, что ее нет, а вот что, чего… Потом поехали на Украину…

Корр.: С мамой?

Эрика Германовна: Да, с мамой. Она с Украины была. Визуально только помню, как мы поездом ехали… Но это страшно, конечно, вспоминать. Вагоны вот эти тогда были, знаете, железные такие… ну, из вагона в другой вагон можно перейти…Железяки такие. И поручни.

Корр.: Ну да, да.

Эрика Германовна: И это все гремело. И вот она мне говорит: «Может быть, бросимся?..» Потом, видно, нас сняли с поезда. Там, помню, был милиционер весь в белом. Мама сидит на стуле, а я на полу, и он ее спрашивает обо всем. Ну, а я голову на колени ей положила. Потом, когда в Москву приехали, она заболела. Я была сначала в каком-то детском саду, меня одну даже оставляли, а потом меня женщина какая-то отвела в детдом. В Салтыковке детский дом дошкольный.

Корр.: То есть мама была жива, когда вас в детский дом отдали?

Эрика Германовна: Она в больнице лежала. А потом, через два года, считайте, она пришла. Но уже война началась. Когда нас отправляли. Я запомнила только, что сидела на полу, мы кино смотрели в зале, в детдоме. В Москве тут. И она пришла. Она появилась. И провожала нас, когда отправляли на поезде. Из больницы она тогда уже вышла. Ну, она психически заболела, как я поняла.

Корр. (понимающе): Конечно. Она и мужа потеряла, и ребенка.

Эрика Германовна: Но тогда, как я поняла, ей же и работать нельзя было устроиться. Еще женщина какая-то мне говорила, что в 45-м году мама умерла. Она сказала, что… ну, в сумасшедшем доме она умерла. Но, она не знала, где, чего.

Правду о гибели отца Эрика Германовна тоже узнала не сразу. Сначала ей дали справку о том, что отец скончался от воспаления легких в 1957 году. И только в 1991-м, когда его полностью реабилитировали, дочери выдали другую справку. Оказалось, отец был расстрелян 7 апреля 1938 года, то есть спустя два месяца после его ареста.

 Корр.: А помните, как вас привели в детский дом? Тот день помните?

Эрика Германовна: Помню, как шла в такой хорошенькой шубке… а потом меня переодели. Помню только, что мама говорила, что у меня порок сердца. В детдоме как-то в баню привели нас всех, а у меня вдруг перехватило дыхание. Меня куда-то в изолятор положили. Дали какое-то лекарство. И я осталась одна там.

Корр.: Ну не обижали вас?

Эрика Германовна: Нет, там не обижали. И потом перевели… Детдом был №4 имени Горького. Там нас 30 человек девочек было. Первый класс я окончила там. И нас отправили на Истру в пионерский лагерь. Запомнила, там такая красотища была, в пионерском лагере! И вот тут война началась, 41-й год. Самолеты летели и нам говорили: «Тише! Тише!». Ну, мы там, конечно, расползались. А когда приехали в Москву, то начались бомбежки. Нас стали в подвал, в бомбоубежище спускать. Уже устали мы туда бегать, в подвал. Синий свет был и заклеены окна.

Корр.: Ну да, крест-накрест.

Эрика Германовна: Да. И вот там, где «Украина», стояли бараки. Немцы в метромост метили все время, а разбомбили там все эти бараки. И мы посмотрели, полыхает это все, а у кромки воды стоят люди с узлами, с чемоданами… Потом нас погрузили в вагоны и отправили в Башкирию. По-моему, в августе нас увезли. И там у меня начались стычки с детьми со всеми. Метрики мои отсутствовали, но кто-то, кто привел меня, написал, что я немка. И оказались, все до единого были дети репрессированных.

Корр.: Это называется дети «врагов народа», да?

Эрика Германовна: Да. То есть все время кто-то меня обижал. Всегда я ходила одна, никто со мной не дружил, абсолютно никто.

Корр.: Наверное, потому что немка?

Эрика Германовна: Да.

В Башкирии, куда переехал московский детский дом, было совсем не сладко.

Эрика Германовна: Девочки уже большие, начали плакать: погибать начали эти детдомовские. Потом всех разделили, из Аксеново перевели в Ляхово. Как я помню, было 30 девочек и 30 мальчиков. У нас комната одна только была, на 30 человек. Кровати, тут же и учились, тут все. Голодали. Все голодали. Через каждые полгода директор меняется все время. Хороший, плохой, хороший… Ну, всякие. Но первая директор в Ляхове была Анна. И я это запомнила. Она отделила меня от всех, привела к себе домой. На первый день рождения она дала мне кусок белого хлеба, намазанного маслом и медом. Она научила меня вышивать рисунок крестиком: человечек сидит на травке с блюдечком, в шляпке, и самовар, и подносик. Все-все-все это вышито крестиком.

Корр.: То есть вы у нее дома жили?   

Эрика Германовна: Нет. Я потом поняла, что она меня как бы передала другим воспитателям. И я к каждой приходила и рисунок этот, всем цветными нитками (синими, зелеными, красными)… наволочки, полотенца всем навышивала, и все они подкармливали меня. Воспитательница Нина Киселева меня познакомила со своими матерью и отцом, они жили от нас в двух километрах, им совхоз дал пасеку. И я летом у них жила и смотрела за маленьким мальчонкой. Дед уходил в одну сторону, бабушка в другую… с коровой. В общем, я у них жила (смеется) припеваючи. Но зимой все равно уходила, потом к ним за картошкой ходила зимой. А у нас уже все учителя разбежались. И дали нам мужика, воспитателя нам сделали. Он был под Сталинградом раненый. И он стал нам преподавать географию и военное дело. Вот приклад, карты раскладывал. Почему-то никто не звал его по имени. Мы его прозвали почему-то Лелька (корреспондент смеется). Нас гоняли на картошку, на прополку весной. Потом собирали, весь сентябрь там пропадали. Ну, нас там подкармливали, конину варили, там посытнее было. Мы ходили, собирали картошку, где можно. Вот везут ее по нашей дороге. Успеешь там, ну, ребята отбрасывали чего-то вот с бричек с этих… И мы все в наволочках держали в подполе. Там деревянные были дома, в Ляхове. И мы в подвале каждый свою наволочку хранили. А однажды идем из столовой, а он на лошадь все вытащил у нас из подвала. Все ругались, кричали… Ну и ругайся, сколько хочешь. Его все ненавидели. Невозможно было уже. Со мной ну никто не дружил. Я не могла понять, почему, но я боялась очень драк. Когда бьют. Очень боялась.

Там, в Башкирии, Эрика Германовна и дождалась Победы. А в 1946-м, рассказывает она, очередной директор детского дома, сделал подросткам неожиданное предложение:

 Эрика Германовна: …Прибавить год и отправить на работу. В Струнино. Я же не знала тогда про 101-й километр-то.

Корр.: Что такое 101-й километр?

Эрика Германовна: Струнино. Все ссыльные там были. Это Владимирская область.

Корр.: Владимирская. Ну, близко здесь.

Эрика Германовна: Да, 101-й километр. Мы, десять человек, согласились и поехали. Мы спали, одеяла на четверых разрезали. На фабрике «Красный октябрь» работали – это я потом узнала. Фабрика… шпульки снимать… Толстая нитка идет, а тут уже тоньше. И вот вата, все набивается. Снимаешь, снимаешь, а тут перед тобой тележка. Ты ее катишь (смеется), и вместе с тележкой заваливаешься. Голодные были, я вам передать не могу. В столовой нас кормили. Даже не помню, вот что было, а хлеб… Нам карточку давали.

Там, на 101-м километре, девушку тоже преследовали за ее национальность. Эрика Германовна рассказывает, что без конца слышала в свой адрес обвинения…

Эрика Германовна:Что я немка, фашистка и что из-за меня война началась. Все меня сторонились. И тут это достало меня. Я решила бежать. Села на электричку и в Москву приехала. Это ночь, значит, на первое января с 47-го на 48 год. И по Москве стала гулять. А я только знала одну дорогу – Охотный ряд и Сокольники. Много страшного за ночь случилось. Мужик какой-то говорит: «Пошли!» Ну, я мотаюсь, видно, что я одна. Он в какой-то дом зашел и поднимается наверх. Вдруг я соображаю и убегаю. Я в метро грелась, даже не помню, что ела, ничего, по-моему, не ела. В метро я заснула. И меня забрали в милицию. А у меня паспорт был с собой. И вдруг я сообразила: пошла в туалет, разорвала его и спустила этот паспорт. И меня из милиции привезли в Свято-Данилов монастырь. Назвалась Ирина Ивановна Громкова. Второго числа меня спрашивают: «Хочешь на фабрику «Передовая текстильщица»? Это близко от Москвы. Ну, и я согласилась. На фабрике еще 105 человек в одной комнатке спали (смеется).

Корр.: Сто пять?!

Эрика Германовна: Сто пять! Третий этаж, входите – и 105 кроваток. Три смены и гудок – вот он, прямо. Первая смена легла, ночная пришла спать, третья досыпает там. И дальше... (смеется) все понятно.

Детство и ранняя юность, практически подростковый возраст – время, когда человек особенно нуждается в защите и поддержке. Обеспечить себе право жить без постоянных нападок наша героиня смогла, лишь спрятавшись… за чужое имя. Это был шанс перестать защищаться и начать жить на равных с остальными людьми.

Эрика Германовна: С 48-го года, со 2-го января, и до 56-го, я была Ирина Ивановна. Я обнаглела, я вам передать не могу как (корреспондент смеется). Вам смешно! А я вот… что-то не по мне – вот взяла и залепила стаканом или банкой.

Корр.: А почему вы в 56-м году перестали, ну, не захотели больше Ириной Ивановной быть?

Эрика Германовна: Потому что мать мне говорила: «Папка был хороший». Понимаете?

Корр.: Ааа!

Эрика Германовна: И я подала на реабилитацию. И мне сказали: «Ну и что? Ну и ходите теперь с высоко поднятой головой».

Корр.: Ну, то есть вы вернули свое имя?

Эрика Германовна: Да, да.

Корр. (одновременно): Отчество…

Эрика Германовна (продолжает): Так я и паспорт поменяла! И стала Эрика Германовна. Я же должна была вернуть себе все…

После того, как Эрика Германовна смогла вернуть себе имя, ее жизнь стала немного легче. Во всяком случае, в моральном плане. А вот в материальном было по-прежнему тяжело. Изнуряющий труд на фабрике, плохое питание, совсем не комфортные условия в общежитии – все это привело к тяжелому заболеванию. Но и тут наша героиня не сдалась: она справилась с болезнью. Окрепла настолько, что смогла даже родить дочь. Поскитавшись с ребенком по чужим углам, Эрика Германовна дождалась счастливого дня – ей выделили комнату в московской коммуналке. Вскоре удалось найти и интересную работу: освоив профессию копировщицы, наша героиня устроилась в «Моспроект» – делала там светокопии чертежей и других бумаг, необходимых для строительства. А строили в Москве тогда много. С особой гордостью Эрика Германовна вспоминает работу в Кремле – на строительстве Дворца съездов. Собственно, из «Моспроекта» она и ушла на пенсию. К тому времени дочь выросла, вышла замуж и уехала в другую страну. Сейчас у нашей героини трое внуков-школьников, которых она изредка навещает. Ну а в Москве опять живет одна. Периодически мы звоним Эрике Германовне, узнаем, какие у нее новости, делимся своими.

Корр.: Вы знаете, мы сейчас делаем программу, и вот я анализирую все… Получается, что вы практически всю жизнь как бы возвращали себе свое имя, да?

Эрика Германовна: Да.

Корр.: В общем-то, боролись за имя…

Эрика Германовна (со смехом): Я боролась за жизнь! Потому что я все время…«враг народа» и «враг народа»…

Корр.: Ну да, да. Но просто все шло к тому, чтоб вы с полным правом называли себя своим именем, скажем так. Да ведь?

Эрика Германовна: Да. Да. Да. Правильно.

Корр.: Вот. В связи с этим, у меня вопрос такой… Очень часто нас спрашивают люди, которые становятся усыновителями…

Эрика Германовна: Да.

Корр. (продолжает говорить): …берут детей из детских домов… Они хотят поменять имя ребенку. Очень бы интересно было услышать ваше мнение, как вы к этому относитесь?

Эрика Германовна: Я считаю… двояко. Потому что… когда нужно выживать, то лучше поменять имя. Но, конечно, вот, в моем представлении все-таки свое имя лучше иметь. Потом, еще, вот, я знакомлюсь, у нас дворники, кто таджик, кто узбек… и они все себя на русский язык переводят. Вместо Фархад, значит, он Федя.

Корр.: Ну да.

Эрика Германовна: Я говорю: «Какой ты Федя?» То есть, я считаю, что свое должно быть имя… что тебе дано. На любом языке. Человек должен носить свое имя. И называть его надо так. Я ответила на ваш вопрос? Да?

Корр.: Да. Спасибо! Эрика Германовна! Заранее хочу поздравить вас с наступающим Днем Победы…

Эрика Германовна: Да.

Корр.: Ну и пожелать… мира, наверное… Да?

Эрика Германовна: Ой, это да. На всей Земле!

(Звучит 3-й куплет и припев песни «Ровесницы наши»)

Ровесницы наши прошли всю войну –

И нам подарили полей тишину.

На их волосах ранний снег седины

Не тает, как память далекой войны.

Припев:

Ровесницы наши, девчонки поры огневой,

Вы сделали столько, чтоб мир засиял синевой!

Вы в праздник Победы не все,

Не все станцевали свой вальс,

О подвиге вашем мы знаем и помним о вас. (2 раза)

Продолжение следует…

Вместе с именем наша героиня сменила не только паспорт. У Эрики Германовны поменялось и мироощущение, образ жизни, если хотите. Судьба некоторых наших подопечных в чем-то схожа с судьбой героини этой истории. Попав в приемную семью, ребенок не только обретает родителей и дом. Нередко ему меняют и имя. Как это может повлиять на приемного ребенка, мы узнали у Татьяны Павловой, психолога, руководителя службы сопровождения принимающих семей «Близкие люди».

ШКОЛА ПРИЕМНЫХ РОДИТЕЛЕЙ

Корр.: Нужно ли менять имя ребенку при усыновлении?

Т. Павлова: Тут, на самом деле, две стороны есть. И, на мой взгляд, важно, какого возраста ребенок. Если ребенок совсем маленький, до года, до полугода даже, то, может быть, можно и поменять… безболезненно… Если имя неблагозвучное, если имя какое-то… прям вызывает отторжение у родителей, тогда – да. А вот если ребенок уже более-менее сознательного возраста, откликается на это имя, привык к нему, то… Ну, я не сторонник смены имени. Во-первых, имя – это что-то такое, что человеку принадлежит, что связывает его с прошлым. Часто родители хотят поменять как раз потому, что не хотят связи с его историей. Мы поменяем ему все, мы поменяем имя, фамилию, усыновим и не скажем, что с тобой. Так же с тайной, да? «Я про себя чего-то не знаю важного». Вот. Знаю несколько ситуаций, когда ребенку официально имя не менялось, но неофициально его называли другим именем. В одном случае, когда это имя, ну, как ласкательное, вроде бы в документах ты вот так, а дома мы тебя зовем вот так. Ну, как некое домашнее имя. Даже как-то так прикольно ребенку. А в другой ситуации это было очень проблемно, потому что имена были никак не связаны. Ну, я не знаю, например, Сережа по документам, а дома его вдруг стали называть Андрюша. И он в школе Сережа, по документам Сережа, а дома, например, он Андрюша. И когда ребенка спрашиваешь: «Как тебя зовут?» у него (смеется) начинается паника, потому что если мама рядом, он говорит Андрюша, если учитель спрашивает, он говорит Сережа. На мой взгляд, такая легкая шизофрения, да, родительская… ну, вы уж как-то определитесь тогда, кто он – либо Андрюша, либо Сережа, да?

Корр.: Какое-то уже раздвоение личности.

Т. Павлова: Да! И мне кажется, это конкретно какие-то родительские проблемы, которые перекладываются на детей. Это, собственно, (вздыхает) никогда не полезно. Причем что интересно, обычное усыновление очень помогает папам. В том смысле, что я не могу тебе дать чего-то такого, но я тебе даю свое имя. Я тебе даю свою фамилию. У меня есть документ, что ты приемный, что ты мой сын. И это какая-то, ну, такая мужская важная традиция. А вот мамам, поскольку они не дают отчество и не дают фамилию, им важно дать еще чего-то свое: вот я тебя назову тогда. Я тебе дам имя. И, с одной стороны, так легче принять, да, вот ты наш … И имя тебе дали, и все. А с другой стороны… Надо как-то интересы ребенка тоже учитывать. Знаю совсем такой жесткий случай, когда ребенка усыновили года в три, поменяли ему все: имя, фамилию, все, все. А в 16 лет разусыновили и отобрали имя. По документам они сделали отмену усыновления. Сказали, что все было ужасно… И имя, и фамилию наши мы заберем. И ребенку вынуждены были вернуть старое имя и фамилию до усыновления. То есть – я дал, я взял. Потом иногда бывает такая ситуация, когда, ну, например, имя… Ну, очень национальное, или очень своеобразное. То можно, если менять, какой-то аналог взять или что-то похожее.

Корр.: То есть все равно как-то поближе, к настоящему?

Т. Павлова: Ну да, да. Это какая-то важная наша часть. Просто так взять и поменять. Ну, взять жизнь поменять, да.

Корр.: То есть, все-таки главный посыл, что это часть личности…

Т. Павлова: Угу.

Корр. (продолжает): …По сути. Да?

Т. Павлова: Ну, ведь, по сути, у ребенка мало что остается, когда он приходит в нашу семью. Далеко не всегда мы знаем его историю, его родственников, там, или что-то хорошее про него. Бывает он приходит голенький и с именем, и с бумажками. А мы берем у него еще и имя отбираем (смеется). Хоть что-то у него должно оставаться…что-то персональное, что-то, что с тобой идет через всю твою жизнь, связывает твои части жизни, которые ты, может быть, не помнишь.

Ни для кого не секрет: даже покинув сиротское учреждение, приемный ребенок может пережить много трудностей. История Эрики Германовны относится к далеким сороковым, но и сегодня детям часто приходится отстаивать свое мнение, право на благополучное будущее. Пятнадцатилетняя Даша, воспитанница московского детского дома, тоже такая – боевая и отважная. Или это просто желание защититься? Знакомилась с девочкой Оксана Тиме.

 ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

Корр.: Ты в каком сейчас классе?

Даша: В восьмом.

Корр.: Какие у тебя предметы есть любимые?

Даша: Ну… Биология, геометрия, химия…

Корр.: Тебе естественные науки нравятся… Ты в будущем собираешься чем заниматься?..

Даша: Я хочу поступить в медицинский, отучиться там и дальше поступать на врача.

Корр.: Ага. Сначала в колледж, а потом…

Даша: Да.

Корр.: А каким врачом ты бы хотела стать?

Даша: Патологоанатом, судмедэксперт.

Корр.: Ух ты, как интересно! Объясни, пожалуйста, такой выбор. Почему?

Даша: Ну… как-то… Услышала об этом, стала больше интересоваться, читать и смотреть даже какие-то фильмы, где вот именно присутствуют патологоанатомы… Ну, просто понравилось. Ну, не в том смысле, что они мертвые, меня это радует… просто сама наука, вскрытие, вот это вот все, исследования проводить… Просто само по себе нравится.

Корр.: Помимо медицины чем ты увлекаешься?

Даша: Учусь играть на гитаре и… раньше волейболом занималась, потом пришлось уйти…

Корр.: А книжки какие читаешь? Что нравится?

Даша: Александра Маринина.

У Даши светлые глаза, густые русые волосы, застенчивая улыбка. Настоящая Аленушка из сказки, скажете вы? Нет, скорее, Жанна Д’Арк.

Корр.: Расскажи, в людях тебе что нравится?

Даша: Мне в людях нравится в первую очередь – искренность и то, что человек не врет, а говорит все как есть. То есть, как бы это ни было обидно – не обидно, но все равно скажет то, что думает, и мне кажется, что уж лучше говорить то, что ты думаешь, нежели врать и говорить неправду.

Корр.: Так. А еще?

Даша: Отзывчивые люди мне нравятся, понимающие. У которых нет дурных мыслей в голове.

Корр.: Понятно. А не нравятся?

Даша: Агрессивные не нравятся. Те, которые не имеют своего «я». Ну то есть они подстраиваются. Я считаю, что это неправильно. Вот. Которые не могут находить компромисс.

Пойти на компромисс… Это сложно и для многих взрослых, что уж говорить о ребенке. Однажды Даша не смогла этого сделать.

Корр.: Скажи, ты здесь давно живешь?

Даша: С четырех.

Корр.: С четырех лет? А до этого?

Даша: До этого в семье жила. Ну я… два раза здесь. С четырех, почти в пять меня забрала приемная семья. И потом через два года меня вернули обратно.

Корр.: А почему, как думаешь?

Даша: Не знаю. Не сошлись характерами.

Корр.: Ну, то есть ты не знаешь, из-за чего, не объясняли тебе?

Даша: Нет, я знаю, из-за чего, но…

Корр.: Не хочешь говорить, да?

Даша: Да, я решила как-то… в себе лучше держать.

Корр.: Твое право. А ты заново в семью бы хотела? В другую в какую-нибудь?

Даша: Долгое время мне предлагали еще раз, но я не хотела наступать два раза на одни и те же грабли. Я думала, что все может повториться так, как и было в той семье… Мне постоянно говорили, что нельзя всех судить по одним… Вот… Но я не хотела пробовать, потому что я общалась с людьми и в общении понимала – этот человек сможет меня понимать или нет. И тогда я говорила людям, что я не пойду, потому что я понимала, что не смогу с этим человеком жить, потому что этот человек не поймет меня. То есть он не разделяет мои взгляды на жизнь. Если я считаю себя виноватой, то я извинюсь, я осознаю… Если я не считаю себя виноватой, я не буду извиняться, я не буду подходить, потому что я для себя считаю, что я не виновата. Я считаю, что я поступила правильно, и все.

Корр.: Ты допускаешь, что можешь ошибаться? Что люди правы, а ты – нет, хотя ты считаешь по-другому?

Даша: Допускаю.

Корр.: Но все равно тебе будет мешать твоя уверенность в том, что права ты?

Даша: Нет, если мне докажут, то пожалуйста.

Корр.: Ну а если человек способен на какой-то диалог идти и что-то в себе менять, ты, в свою очередь, способна сама тоже менять что-то в себе, подстраиваться под человека?

Даша: Ну я могу себя поменять, но если я буду понимать, что человек тоже будет делать какие-то шаги к тому, чтобы было как-то проще.

Корр.: То есть теоретически ты готова еще раз попробовать? Если кто-то придет с тобой знакомиться, сразу скажешь «нет» или попробуешь?

Даша: Ну… Попробую, наверное.

Даша – сильная и принципиальная. Доверие этой девушки нужно заслужить. Но нам кажется, что человек, которому это удастся, будет вознагражден сторицей.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?