Каждый раз, рассказывая о ребенке, который нуждается в новых родителях, мы очень надеемся, что эти люди найдутся, и малыш или подросток навсегда покинет казенный дом. И довольно часто эти мечты сбываются. В нашей стране действительно немало семей, которые готовы разделить с приемным ребенком и радость, и горе, где помогают справиться с проблемами и терпеливо выращивают в юной душе любовь и доверие к миру. Обретая новый дом, ребятишки стараются забыть то место, в котором постоянно обитали страх и одиночество.

Но, увы, бывает и так: прожив какое-то время в семье, ребенок возвращается в казенное учреждение. Его потом так и называют – «ребенок после возврата». Почему его вернули? За что? Вина это ребенка или несостоятельность принимающих родителей?

(Фрагмент из выпуска 90-91)

Всего пять дней назад Сашка покинул детский дом. Счастливый и гордый. На плечах у папы. Все, наконец-то он дождался! Он ехал домой! Навсегда! И никто не мог даже предположить, что через несколько дней «папа» привезет его обратно. Тоже – навсегда.

Н. Усикова (директор Волжского детского дома в Костроме): Плакал, он не понял, в чем дело, все так хорошо было, и вдруг – назад! Я его спрашивала: «Саш, тебе хоть как объяснили-то?» А он говорит: «А мне сказали, что там дедушка больной! Они его к себе заберут. Потом меня заберут!» Я говорю: «Нет, Саш, я тебя уже не отдам больше им!» – «Я сам не поеду больше!» – говорит…

Историю Сашки из Волжского детского дома в Костроме мы рассказали весной 2008 года. Наши постоянные слушатели, возможно, помнят, что к нему тогда очень скоро приехала другая – настоящая – мама:

Корр.: Расскажи, пожалуйста, о своей маме!

Саша: Она хорошая, заботливая, нам готовит ужин, и обед, и завтрак, уроки помогает делать, рисует мама хорошо, поет мама хорошо.

Корр.: А за что ты любишь свою маму?

Саша: Я люблю свою маму, потому что она меня любит! И папу тоже!

Корр.: Хорошая у вас семья, да?

Саша: Да, у нас очень хорошая семья! У нас бабушка, дедушка, еще бабушка, много теть, дядь всяких, они все к нам в гости приезжают. Иногда, потому что они все очень далеко живут. Но мы им часто звоним.

Корр.: Ты счастливый человек, да, Сашка?

Саша: Да.

Была в нашем эфире и другая история возврата – она прозвучала осенью 2011 года.

(Фрагмент выпуска 189-190)

Корр. (наклоняется к мальчику): Ой, какая машинка! Это тебе кто подарил?

Саша: Мне папа дал.

Корр.: Ух ты, какую тебе машину папа подарил! А ты сейчас на машине ехал?

Саша (показывает на игрушечной машинке): Да, я вот тут. (показывает на водительское место в машинке) Тут дядя был…

Корр.: А тут кто сидел?

Саша: Папа.

Корр.: А мама где сидела?

Саша: Мама вот тута.

Корр.: Долго-долго ехали… Ты там, наверное, заснул в дороге-то?

Саша: Да. Долго спал.

Это – наша первая встреча с Сашей. На календаре – март 2011 года. Место встречи – гостиница в Новокузнецке. Ольга и Анатолий, участники «Поезда надежды-Кузбасс», только что привезли четырехлетнего Сашу и его двухлетнюю сестренку Настю из небольшого городка Кемеровской области.

Корр. (обращается к Насте): Ой, ты какая молодец! Сама снимает сапожки. Ты умница какая.

Ольга: Сами.

Корр. (ласково): Девочка-красавица…

Анатолий: Не наша заслуга, но нам очень приятно.

Ольга и Анатолий не скрывали своего счастья, однако уже через несколько недель эйфория у новоиспеченной мамы сменилась депрессией…

Ольга: Я на больничном. У меня резко ухудшилось здоровье, резко. И я очень плохо себя чувствую. У нас было два месяца. Месяц – нормально… ну… три недели… Я, наверное, слишком реалистично смотрю на ту ситуацию, которая сейчас у нас дома… И ничего хорошего не вижу. И не я одна так думаю. Это не только мое мнение. Знаете, был такой момент – приходила опека к нам. Наша, местная. Так, зашли на секунду… Ну, увидели меня… что я плачу. Я постоянно плачу – мне плохо, у меня целая куча лекарств…

Корр.: Угу.

Ольга: Им это очень не понравилось. Они говорят «Знаете что – вы думайте…»

Корр.: Нет. Оль, тут думать как-то уже поздно… Надо спасать ситуацию.

Ольга: Да, я просто сказала: они пришли, увидели меня в таком состоянии… вот… и она говорит…

Корр. (одновременно): Вы меня только не пугайте, Оль. Ну вы-то, вообще, что… (пауза) думаете о возврате?

Ольга (после долгой паузы): Мы думаем уже… О чем только ни думаем…

Вскоре после этого разговора, несмотря на усилия психологов и врачей, пытавшихся помочь семье, возврат все-таки произошел. Однако в приюте Саша с Настей пробыли совсем недолго – у них появились новые родители, которые, как бы трудно им ни было, продолжают заботиться о детях по сей день.

Кстати, обе семьи, вернувшие детей, были не случайными людьми в теме: они учились в Школе приемных родителей, знали о трудностях предстоящей адаптации, тщательно готовились к грядущим событиям… Сотрудники органов опеки и детских домов могут вспомнить немало историй подобных «быстрых» возвратов – через несколько недель или даже дней. Специалисты склонны видеть в этом психологическую неготовность усыновителей и опекунов к приему ребенка, к решению проблем и трудностей, которые практически неизбежны при появлении нового члена семьи. Однако бывает и так: приемные родители месяцы и годы пытаются наладить отношения с детьми, вписать их в семью. Но безуспешно. Почему? В одной из таких историй пыталась разобраться Ольга Резюкова.

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

НЕ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ

Пролог

С Анной мы познакомились около пяти лет назад, когда случайно узнали, что ее семья – на грани возврата ребенка. Было сразу понятно: принимать такое решение родители не хотят, но обстоятельства вынуждают их, подталкивают к этому шагу. Мы написали Анне, предложили пообщаться с нашими консультантами-психологами, дали их координаты. А еще спросили, не согласится ли она рассказать о своей истории. Тогда Анна не ответила, что и неудивительно – в подобном положении мало кто готов откровенничать в эфире. Но два года спустя мы неожиданно получили от Анны письмо:

«Здравствуйте! Конечно, много времени прошло с момента нашей с вами короткой переписки, но и событий у нас произошло много. Если это еще актуально, то, наверное, можно было бы поговорить о нашем возврате. По прошествии времени пришло осознание многих вещей, несколько улеглись эмоции, хотя тупая глубокая боль осталась. Я могла бы рассказать о наших ошибках и недальновидности, чтобы другие, по возможности, их не повторяли».

В конце письма Анна сообщила свой телефон. Конечно, мы ей позвонили.

1. В начале славных дел…

Корр.: Давайте с самого начала. Чуть-чуть о вашей семье.

Анна: Мы, так сказать, великовозрастная семья: нам с мужем по сорок. И детей мы брали, потому что брак был поздний, сразу не получалось, тянуть уже не хотелось, и, в принципе, мы оба были готовы к тому, чтобы принять детей в семью и материально, и морально, как нам казалось. Искали сразу двоих. И искали сразу детей взрослых. Потому что нам казалось, когда берешь взрослых детей, уже ну…больше понятно… Это первое, а второе (может быть, даже это первое), что нам бы не пришлось им объяснять, что они приемные. Для нас этот вопрос был, наверное, основным, потому что в двадцать лет рассказать ребенку, что, оказывается, он там не наш, да, как говорится…

Корр.: Угу.

Анна: …Это было бы сложно. Нам хотелось, чтобы дети все это сами уже понимали, привыкали к новой семье и для себя принимали решение, что вот это их новая семья. Поэтому брали сразу двоих. Искали брата с сестрой, потому что, как нам казалось, им будет легче адаптироваться, им будет веселей, им будет интересней вдвоем, будет не так страшно. Дочке на тот момент было девять лет, а сыну одиннадцать. И почему я согласилась на этот разговор: потому вот ЧТО произошло у нас сыном… суть в том, что, к сожалению, не получилось все с ребенком. Мы долго анализировали, почему произошло такое. Первый вопрос у меня был: за что нам такое? Ну, наверное, за что нам – я разобралась. Потому что у меня как у мамы, у будущей мамы, была, наверное, такая некая гордыня, что я справлюсь с любым ребенком. Хотя изначально мы на больных не были настроены детей. То есть, честно сказать, мы искали сразу без каких-то вот тяжелых болезней. Потому что работа у обоих – и у мужа, и у меня – достаточно напряженная, и мы ни физически, ни морально не чувствовали в себе сил растить вот такого ребенка. Если честно, когда нашли наших детей,  очень сильно удивились, что у них была первая группа здоровья.

Корр. (удивленно): О-о-о!

Анна: Мы понимали, что первая группа здоровья – это вообще крайне редко бывает и вообще бывает ли. Но тем не менее… Когда мы брали детей, конечно, мы не думали, что что-то будет у нас такое… ну страшное, можно сказать, что-то серьезное… Ну, верней, как… мы знали, что у сына, у мальчика, которого мы брали, была черепно-мозговая травма. Он попадал в сильную аварию… Был в коме, как потом выяснилось. И у него был большой такой шрам на голове. Но, поскольку парень, в общем-то, выглядел вполне здоровым, и ему сделали МРТ (обследование головного мозга), сказали, что мозг не поврежден, и поэтому мы больше ничем не озадачились. Если честно, мы изначально не проводили никаких медицинских обследований. Потом выяснилось, когда у нас адаптация шла полным ходом, и с дочкой, и с сыном… С дочкой было тяжело, но все понятно. То есть, там, первый год она и волчонком смотрела, и где-то реагировала достаточно агрессивно на замечания. Ну это, в принципе, понятно, потому что человеку навязывают, можно сказать, насаждают новые моральные принципы, и это нормальная здоровая реакция.

Корр.: Ну да.

Анна: А сын был более таким… ну если можно сказать, приспособленцем, да, вот в нормальном смысле этого слова. Он был менее агрессивным, всегда говорил, что любит, хотя мы, в общем-то, этого не требовали и не просили об этом. А на самом деле, по факту, оказывалось, что дочка все-таки больше вживалась… хоть и мучительно, но вживалась действительно в семью, она все это впитывала. А он оказался достаточно поверхностным таким человеком, если можно так сказать. То есть он делал вид, что его все устраивает, но на самом деле мы понимали, что растет какой-то негатив внутри за вот этой вот милой улыбкой. Мы обратились к психологу. Ну и дальше, если так вкратце все это, большими мазками описать, то от психолога мы достаточно быстро дошли до психиатра, и оказалось, что у парня серьезное нарушение психики. Мы лежали даже в больнице. И как-то нам врач сказал, что мы должны были там лежать два раза в год, как минимум. И вот мы пролежали там шесть недель. Он сказал, что этого мало, то есть нужно было оставлять ребенка там. Но мы забрали его под расписку, потому что, во-первых, понимали, что ему сейчас запишут инвалидность, просто сделают парня инвалидом…

Корр. (одновременно): Ну да, да.

Анна: …А ребенок упорно хотел от нас уйти, уехать, то есть его не устраивало… Поскольку все-таки его поведение закручивалось, так сказать, в худшую сторону, то приходилось и наказание применять, и ругать, и воспитывать. Мы понимали, что может уже и убежать, потому что мальчик рос и упорно не хотел с нами жить. И чтобы он нас потом не обвинял в том, что мы ему написали вот такой диагноз, мы забрали парня под расписку.

2. Атмосфера накаляется

Но дело, по словам Анны, было не только и не столько в диагнозе…

Анна: Почему мы еще согласились… то есть мы и по врачам ходили, и по психологам. Согласились – в смысле отпустить его. Потому что понимали, что действительно у нас назревает в семье конфликт между детьми. Поскольку, пытаясь вытащить вот из этого состояния психологически  трудного одного ребенка, мы запускаем другого, который совершенно сохранен… и у девочки большой потенциал, и надо развивать, и надо обращать тоже внимание, а на это уже времени не оставалось. Ну и плюс между детьми отношения были настолько трудными, что сестра брату говорила: «Не подходи к моему письменному столу ближе, чем на метр, и даже ни к чему не прикасайся!» Вот настолько оно искрилось. То есть у нас не получилось их даже сблизить. Вот никак.

Корр.: Ну а почему она так говорила?

Анна: Вы знаете, это обида за то, что он начал рассказывать в школе, в классе о том, что они из детского дома. То есть, на мой взгляд, то, что дочка не хотела, чтобы об этом знали, – это было ее вполне законное право. То есть ребенок хотел начать жизнь с чистого листа. Ей очень нравилось, что есть семья, есть родители… а вот сын, поскольку уже, видимо, там какой-то негатив у него зрел на воспитание, на окружающую среду, вот он начал рассказывать всем, что они из детского дома, и что вот он, наверное, скоро от нас уедет, потому что ему тут жить не хочется. И это вызывало большую негативную реакцию у одноклассников поскольку, к сожалению, вот сын так и не вписался ни в один коллектив: ни в один класс, ни во второй, в который мы потом были вынуждены его перевести. В классе, в коллективе перестали воспринимать еще и нашу дочь, потому что стали говорить, что раз у тебя брат такой – значит, и ты скоро такая будешь. Вы оба ненормальные.

Корр.: Ммм.

Анна: У нас не было ни подруг, ни друзей, было очень трудно. Мы вынуждены были… даже не вынуждены – нам хотелось, конечно, мы с радостью это устраивали, но, естественно, преследовали еще и другую цель… мы собирали большие дни рождения в кафе, с аниматорами, чтобы как-то привлечь внимание к ребенку и вписать его в коллектив. Вот с дочкой у нас это, к счастью, получилось: сейчас хорошие отношения в классе, и подруги есть близкие, и просто друзья, и в классе ее уважают, ценят. Нет совершенно никаких негативных реакций, девочка хорошо вписалась в общество. Вот. А у сына это, к сожалению, совсем не получалось. Это, видимо, не его вина, потому что вот… ну болезнь, наверное, брала свое. Вряд ли бы вот так на ровном месте возникла болезнь, наверняка что-то было заложено. Вот. Потом, как выяснилось, ну, это рассказывали дети, со слов своих старших сестер… оказывается, что его в год мама хотела утопить.

Корр.: Ужас какой.

Анна (продолжает): И она уже начала топить, и спас его папа. Он вовремя подоспел. То есть какое-то удушение было, кислородное голодание было, гипоксия. Может быть, вот эти его детские перипетии так отразились на психике, что в переходном возрасте это все усугубилось. Мы долго пытались найти объяснение происходящему. Потому что, конечно, когда мы во всем этом жили, нам казалось, что… ну, наверное, нам не повезло, что такой за ребенок. Потом все-таки поняли, что не его в этом вина.

Корр.: Ну да, я как раз хотела сказать… Бедный ребенок. Сколько ему досталось.

Анна: Да. То, что касается неприязни к нам, то… ну конечно, она возникла, видимо, из-за того что его начали воспитывать. Сначала наказаниями просто, лишением каких-то удовольствий.

Корр.: Ммм…

Анна: Нахулиганил – не поедешь на лошадях кататься, телевизор не будешь смотреть и так далее, что, естественно, вызывало тоже негативную реакцию. И у нас получился такой замкнутый круг: мы пытались его отпустить, так сказать, на вольные хлеба – не наказывать, как-то просто разговаривать; пытались наказывать – «закручивать гайки», если можно так сказать… Не получалось никаким способом наладить контакт и как-то в его в какое-то вот русло…

Корр.: То есть ни кнут, ни пряник не помогали?

Анна: Ни кнут, ни пряник, к сожалению, не помогал. Поэтому отношения не сложились. Что касается школы, то в школе были постоянные конфликты. Были драки постоянные. Первое время на это не очень обращала внимание, потому что ну мальчишка есть мальчишка, они все дерутся, в общем, это нормальный процесс. Но потом выяснилось, что, оказывается, он дерется, в основном, со слабыми и с младшими. То есть он так себя самоутверждался, наверное.

Корр.: Угу.

Анна: Постоянно в школе были какие-то обвинения со стороны одноклассников: они приходили все время всей толпой к нам. Были какие-то разборки постоянные – что он сделал так, что он сделал не так. То он что-то украл, то у него что-то украли, то над ним издевались, то он над кем-то издевался. Вроде бы я ничего такого не рассказываю нового, потому что это школа, это дети, это подростки, у них постоянно что-то случается. Но вот почему-то в нашей ситуации это все время замыкалось на нашего ребенка, и ни один другой ребенок вот в такой мере не участвовал во всех этих неприятных событиях. И всех остальных класс воспринимал, а нашего почему-то совсем не воспринимал. Как нам потом объяснили врачи, что действительно, это, наверное, отсутствие социальной адаптации, вызванной его болезнью, потому что вокруг ему чудились все враги, что все там что-то против него замышляют и все делают плохо только ему, и что он самый несчастный. При этом совершенно не замечал, что делает сам. Вот дети жаловались на то, что он… как они говорили, стучит постоянно.

3. Точка кипения

С подобными проблемами в первые месяцы и даже годы после приема ребенка в семью сталкиваются многие семьи. Для кого-то это испытание становится непреодолимым, однако сложную адаптацию дочки, по словам нашей героини, ее семья прошла успешно. Что же заставило Анну с мужем всерьез задуматься о возврате сына?

Анна: Из самых проблемных моментов, из таких основных проблем – то, что он занимался онанизмом при сестре. Это… это самое вопиющее что вызывало у нас ну просто бури эмоций. Объясняли, давали читать ему различные форумы. Объясняли, что тем более при младшей сестре вообще неприлично делать. Вот, тем не менее, это продолжалось достаточно долго, пока дочка не научилась об этом говорить, потому что она долго скрывала, стеснялась и не могла об этом сказать. Мы не понимали, почему она там с пунцовыми щеками кричит, что она его ненавидит. И когда научились потом об этом разговаривать, ну, немножко стало легче. Может быть, он все-таки стал прислушиваться и понимать, что все-таки потом последует наказание. А еще была основная проблема у нас (это досталось в наследство от детского дома, о которой нас вообще никто никогда не предупреждал, и мы не слышали об этом никогда) – так называемый собачий кайф.

Корр.: Угу.  

Анна: Когда ребенок берет какой-то предмет, удушает себя. Причем мы уже спрятали все ремни, полотенца. То есть даже не понимаю, чем он это делал и как, но вот он душил себя, достаточно долго держал на шее вот эту свою удавку, когда никто не видит, потом отпускал – кровь приливала к голове, и было головокружение, иногда даже падал в обморок. И это вот у них называлось собачим кайфом. Началось с того, что, допустим… вот уже вечером мы их уложим спать, с мужем я там на кухне что-то делаю, домываю посуду… приходит ребенок совершенно зеленого цвета и говорит: «Мам, мне что-то плохо, у меня сердце выскакивает». Мы же причины не видим.

Корр.: Угу.

Анна: Поэтому сначала было страшно. Валокордином отпаивали. Я говорю: «Ну давай скорую вызовем». Вопрос о скорой вообще вызывал у него бурную реакцию. Он боялся, трястись начинал. И все. Потом, когда мы поняли… дочь нам об этом вот рассказала, ЧТО он делает, стали опять же объяснять и говорить, почему это делать нельзя, а он понимал, что после этого можно прийти к маме за лекарством, становится легче, и продолжал это делать. И когда у нас эта ситуация достигла точки накала, когда он пришел в очередной раз такой трясущийся, что ему опять плохо… Мы уже знали причину этого. Я сказала, что даю лекарство в последний раз. Если он будет умирать – пусть умирает. Если он так решил выбрать вот такой свой путь – пожалуйста! Хочешь – души себя, умирай, лекарства больше ты не получишь! Ты знаешь, что это делать плохо, это нельзя. После этого, конечно, он стал нас не любить, потому что «как это так – мама не дает лекарство, когда мне плохо?»

Корр.: Ну он повторял потом это, или прекратилось все-таки?

Анна: Ну потом стало реже. И, видимо, он уже не так интенсивно душил себя. По крайне мере, вот эти приступы потом прекратились. Он больше к нам не приходил за лекарствами.

Корр.: Значит, подействовало все-таки…

Анна: Ну надеемся, что так. Ну это вот основные были причины.

4. Линия разрыва

Психиатрический диагноз сына, его настойчивое желание покинуть семью, угроза душевному равновесию дочери… Сложности, с которыми столкнулась семья Анны, оказались серьезнее, чем они думали. Хотя и не сразу, но они сдались…

Корр.: А сколько это длилось?

Анна: Два года он провел у нас в семье. Ну первый год мы как-то все-таки пытались… боролись, объясняли, рассказывали, все-таки надеялись, что это в рамках адаптации все происходит. На болезнь не списывали… еще не списывали. Ну а потом, когда поняли, что нам нужна помощь, начали с психологов. Потому что, честно сказать, подумали, что в нас дело: наверное, мы не можем… как-то вроде мы и объясняем, как надо, и вроде аргументы находим нужные, но не получается. То есть мы обратились за помощью к психологам. Ну к психологу ходила и я сама – к своему – и ребенка водили к психологу. Но вот эти проблемы у нас как-то очень быстро перешли на другой уровень.

Корр. (со вздохом): А он сейчас в обычном детском доме? Да?

Анна: Да. Да. Он вернулся в тот же детский дом, из которого мы его забрали. Это была его просьба. Ему казалось, что там было хорошо.

Корр.: Угу.

Анна: И когда у нас шли суды по отмене усыновления, мы просили чтобы вот именно туда его вернули, чтобы у ребенка не было негатива, не было ощущения, что вот мы, плохие родители, выдернули его из хорошей атмосферы, хорошей обстановки…

Корр.: Ну да. И отдали в плохой детдом.

Анна: …А потом отдали куда-то еще. Потому что мы понимали, что отношения у него, к сожалению, не сложатся ни в старом детдоме, ни в новом… Хотя бы у него осталось в голове, что он вернулся туда, куда хотел.

Корр.: А как он сейчас живет, вы знаете?

Анна: Знаю, знаю. Живет, к сожалению… как предполагали, плохо. Дети его не воспринимают.

Корр.: Угу.

Анна: Лечат его… Я иногда разговариваю там с сотрудниками… лечение проходит, даже в больнице лежал. Ну, в районной там. В своем городе.

Корр.: Лечат – в смысле, по части психиатрии?

Анна: Да, да, по части психиатрии. Я предложила, если нужно, оплатить там и лекарства, и еще что-то для него, но сказали, что ничего не нужно.

5. В параллельных плоскостях

Уже после усыновления детей, по словам Анны, в ее семье произошло пополнение – родился кровный ребенок.

Корр.: У вас, кстати, кто? Девочка, мальчик?

Анна: Мальчик. Мальчик. Мы очень хотели мальчика. И, честно сказать, вообще всегда хотели троих. (смеется) Поэтому ужасно жалко, что нет старшего сына. Ммм… Вряд ли теперь уже вернемся к этому вопросу.

Корр.: А вы его больше не видели?

Анна: Нет. Потому что он не хочет нас видеть, он не хочет видеть сестру. Он сестру воспринимает как предательницу, потому что ей здесь вдруг стало хорошо, а ему здесь было плохо. И он считает, что она предательница.  

Корр.: А сейчас сколько ему лет?

Анна: Сейчас 14 с половиной.

Корр.: А они как-то между собой общаются? Сестра и брат?

Анна: Нет. Я спрашивала много раз, хочешь ли ты увидеть брата, не скучаешь ли ты, и не переживаешь ли ты, как он там. На что мне дочь ответила, что брат у меня один, маленький, живет рядом со мной, я его каждый день вижу и не скучаю. Другого брата у меня нет. Я получила такой взрослый ответ от двенадцатилетней дочери.

Корр.: Мда… Ну, крепко он, видно, ей досадил.

Анна: Я думаю, к сожалению… Да.

Корр.: Да… Грустная история.

Анна: История действительно грустная, но вот почему я спустя столько времени все-таки решила к ней вернуться… Мне, конечно, безумно жалко ребенка. Мне его ужасно жалко. Потому что, к сожалению, человек по жизни потерянный оказался и… Мы не смогли бы его исправить, что-то ему дать. Просто не смогли, потому что ему это было, к сожалению, не нужно. Привить что-то не получилось. Поэтому, конечно, жалко. До сих пор жалко. Я постоянно захожу на сайт опеки, смотрю… там появились новые фотографии. Видно, что он растет. Но видно, к сожалению, что растет проблемный.

Корр.: Ну, то есть вы так издалека приглядываете, да, за ним все-таки? Интересуетесь?

Анна: Да. Ну, вы знаете, это часть жизни. Все равно, как бы мы там ни говорили, что тяжело, но… если бы он сам не хотел уехать, мы бы его не отдали. Мы бы не вернули его. Уговаривали долго, у нас было много разговоров о том, что давай пытаться приспосабливаться, объясняли, что там лучше не будет, но… Но, к сожалению, нет. Это часть жизни, на самом деле, мы ее проживали и переживали очень тяжело, и ее не вычеркнуть.

Корр.: Ну, конечно.

Анна: Поэтому, конечно, все равно это остается с нами. А потом, вы знаете, наверное, вот это чувство вины… я все-таки думаю, что оно… Я не знаю, ложное или нет… что вот надо было еще, не надо было отпускать, надо было все равно бороться и биться. Чувство вины все равно останется, что вдруг мы что-то не доделали, что-то сделали не так. Просто мы уже не знали, как по-другому. И ничего не получалось и по-другому тоже, когда пытались. Но, с другой стороны, может быть, это чувство вины и несколько ложное, потому что действительно не все нам под силу. Я вот в начале разговора говорила, за что нам это, да? Наверное, чтобы не было гордыни, что мы все можем. Вот, может быть, может быть так.

Корр.: Ну, а девочка? Про девочку расскажите мне немножко. А то мы все про мальчика говорим…

Анна: Что касается дочки нашей, то она, наверное, как раз вот та радость, которая нам дана в противовес, то средство выведения нас (смеется), можно так сказать, из родительской депрессии. Что все-таки мы способны воспитывать ребенка, мы способны с ним рядом жить, и жить хорошо. Дочка замечательная девочка! В школе учится хорошо, на четыре-пять. У нас есть проблемы по каким-то предметам, занимаемся с репетиторами. Но, опять же, это не те проблемы, когда ребенка невозможно вытащить из ямы из двоечной. Здесь просто повышение уровня.

Корр.: Угу.

Анна: Много, что успевает, она очень способная. Мы учимся в художественной школе, куда она поступила на бюджетное отделение. Там набирали всего 45 человек из 300. Поэтому вот сейчас ходим рисуем. Она увлекается спортом, выездкой. Занимается в школе верховой езды, которая у нас тут недалеко есть, ездим на соревнования.

Корр.: О-о-о!

Анна: У нас вся неделя расписана по часам: у нас и художественная школа и… Понимаете, вот настолько вот она сейчас наша! Причем у нас интересная ситуация сложилась… Я когда вот лежала в роддоме… Я же не буду всем рассказывать… это врачи знают, что у меня первые роды, поздние роды, а лежащие в палате не знают этого. И естественно, они слышат телефонные разговоры и спрашивали: «Что ж ты молчишь? У тебя уже есть ребенок. Давай рассказывай, как оно вообще – страшно, не страшно? Ты уже рожала…» (корреспондент посмеивается) И я всем рассказывала, как я рожала свою дочь. То есть, понимаете, такое ощущение, что вот я сама себя уговорила, что действительно я ее рожала. И сейчас вот (четвертый год мы вместе) мы не отмечаем день аиста, потому что мне кажется, что это какой-то неправильный день для нашей семьи, потому что она у нас была всегда. Вот такое отношение у нас к дочке, слава богу, что это так. Отношения… Ну, вы знаете, наверное, могу пожелать такие отношения каждой маме. И с родными детьми, и с усыновленными, с любыми. Потому что какие-то они теплые и пока, слава богу, доверительные. У нас как-то получилось так построить отношения, что нет секретов. Мы на разные темы можем поговорить, похулиганить, посмеяться, обсудить что-то. Пока все, слава богу, получается, хотя мы сейчас в переходный возраст тоже входим. Но пока таких глобальных проблем, слава богу, нет. Ну, вы знаете, мы дождались, если честно, поскольку, я же говорю, что она адаптацию так вот по-честному проходила.

Корр.: Угу.

Анна: Она не скрывала свои эмоции. То есть если она злилась, она злилась. Если она расстраивалась там, она рыдала в подушку. Но она вот искренне это все проживала. Она притиралась и вот сейчас настолько вжилась в семью, и мы дождались счастливого момента, когда она может просто прийти из школы, повиснуть на мне: «Мамка моя, мамка!». Уткнуться мне в плечо (смеется), и вот ну… Вы знаете, слезы наворачиваются, мы не ожидали, что вообще такое возможно. Это вот такая теплота. Я надеюсь, это признание нас как родителей. И для нас это большое утешение относительно той ситуации, которая сложилась, не сложилась… с нашим сыном… Конечно, это очень большая радость! Также очень рады, что с маленьким ребенком у нее хорошие отношения. Даже, я бы сказала, не то что хорошие, а просто замечательные. Ей очень нравится быть старшей сестрой. Она его и целует, и обнимает, и играет, поэтому здесь могу только порадоваться и… И почему, еще раз повторюсь, согласилась на этот разговор. Если бы не наша дочь, наверное, мы бы сейчас жили в очень угнетенном состоянии… что не получилось, не сложилось, не смогли…

Корр.: Не справились.

Анна: Не справились, да. Поэтому хотелось бы, наверное, поддержать всех, у кого сейчас есть проблемы… решаемые, не решаемые… Каждый сам решает, какие они у них. Пусть они не опускают руки, потому что, к сожалению, не все проблемы мы действительно можем решить. Не все зависит от нас, увы.

Корр.: Ну, бороться все-таки нужно.

Анна: Конечно, конечно.

Корр.: Чтобы потом хотя бы сказать себе: «Я сделал все», да?

Анна: Конечно, конечно. Бороться обязательно нужно, опять же, возвращаясь к нашей ситуации, мы же не опустили ребенка сразу, как только он нам сказал, что «я хочу от вас уехать». Прошло полтора года с того момента, как он это заявил. И разговоры были, и обращения и к врачам, и к психологам. Поэтому – нет. Если бы отпустили сразу, наверное, было бы, конечно, сложнее со своей совестью потом разговаривать.

Корр.: Ну, да. И потом, вы же сами говорите, что вы бы его не отдали, если бы он сам не рвался так упорно.

Анна: Нет, нет, нет.

Корр.: То есть вы бы терпели дальше?

Анна: Да, мы бы не смогли. Мы бы решали вопрос и как-то уже строили жизнь: где-то больше абстрагироваться, понимая, что мы ничего изменить не можем, то есть где-то что-то пустить на самотек. Но что-то, естественно, контролировать, поскольку несем ответственность.

Корр.: Мда…

Анна: Поэтому, конечно, нет. Сами мы этот вопрос не инициировали бы.

Эпилог

После того откровенного разговора прошло три года. Чтобы узнать, как сейчас живет эта семья, Анне позвонила моя коллега Ирина Поварова.

Анна: Ну, что касается дочки – у нас просто все замечательно, вот, не нарадуемся. Хорошо учится, сейчас в 10 классе. ГИА сдала хорошо. Второй разряд по выездке получила… Переходный возраст вполне терпимо… (смеется) даже лучше, чем у других, могу сказать.

Корр.: С младшим братишкой ладит?

Анна: Да, очень хорошие отношения. Дружат. Она в авторитете. Помогает воспитывать. Если он совсем сильно не слушается, то у нас… главная дочка (корреспондент смеется), поэтому на самом деле, вот, действительно очень хорошо все, слава богу, получилось.

Корр.: Ну замечательно! (вздыхает) А с мальчиком тем какие-то отношения удалось поддержать, нет? Помнится, тогда он не хотел…

Анна: Вы знаете, нет, нет… Если честно, как-то мы, конечно, расставались конфликтно… Попервости я наводила справки, звонила туда, в детский дом и спрашивала просто, как и что… Ну он до 9 класса с горем пополам доучился, сейчас учится вроде бы на автомеханика. С ним лично не общаюсь. Пару раз была попытка у него нам позвонить. Даже звонили его друзья, сказали, что хочет попросить прощения. Мы сказали, ну пусть попросит. Но он не рискнул, даже сидел в кабинете у заведующей детским домом… Она потом сама звонила, сказала, когда понял, что гудок прошел и взяли трубку, то он из кабинета убежал. Поэтому мы поговорили с заведующей. Видимо, чувство вины какое-то у него осталось, поскольку понимал, что делал какие-то плохие поступки… Там батюшка к ним приходил, насколько я знаю, в детский дом, может быть это его сподвигло, может быть исповедь какая-то была.

Корр.: Угу.

Анна: Не знаю, но честно сказать, мы всерьез не восприняли бы его извинения, потому что, вот, меня муж всегда одергивает… потому что не хочет лишних контактов, поскольку не верит в то, что возможны теплые отношения. А вот то, что он всегда хотел подарков, он это откровенно говорил, что «я думал, что семья это просто подарки». Поэтому контакта… можно сказать, что его нет.

Корр.: Понятно. Ну и дочка тоже не вспоминает, не хочет контактов?

Анна: Нет. Я знаю, что они в социальных сетях иногда переписываются, но это, вот, ровно: «Привет, как дела?» – «Нормально». – «А у тебя как?» – «Тоже нормально». Вот вся переписка.

Корр.: Понятно.

Анна: Если интересно про переживания, то, конечно, они есть, безусловно. Если об этом постоянно думать, то можно сойти с ума. Я серьезно это говорю, не для красного словца, я сама была у психолога, потому что это накрывает периодически. Ну ты понимаешь, что сделал такой поступок – вернул ребенка в детский дом. Чем ты лучше тех родителей, которые лишены прав и которые тоже отдали… То есть на самом деле я ходила к психологу по своей проблеме. Она мне, можно сказать, вправляла мозги, и тоже настаивает на том, чтобы я не поддерживала никаких контактов, потому что она считает, что это вообще для нашей семьи ничем хорошим не обернется. Поэтому вина, конечно, наша есть, что мы, там, не досмотрели, вовремя не смогли контакт наладить. Но, к сожалению, мы не знали, что он болен. Поэтому, на самом деле, чувство жалости тоже есть, просто мы, к сожалению, с этим справиться уже не можем, с этой ситуацией. Если бы знали подробно всю историю изначально, то,  наверное, по-другому надо было сразу… во-первых, не знаю, взяли бы мы его или нет, честно, положа руку на сердце. А во-вторых, если бы взяли, но узнали раньше о диагнозах, то, наверное, просто быстрее обращались…

Корр. (одновременно): Начали бы лечить раньше.

Анна (продолжает): …к специалистам, да. Но я не знаю, насколько это тоже бы было нам под силу…

Корр.: Ну а вот сейчас, если бы вы могли вернуться и вообще, в принципе, принимать такое решение, брать детей или не брать… вы бы взяли?

Анна: Не знаю… не могу даже так вот ответить. У нас были мысли взять третьего ребенка, но честно сказать, останавливает страх… Если бы у меня была одна дочка, то я с плакатом бы стояла «берите детей, это вообще здорово, это классно». Если был бы один мальчик, которого пришлось вернуть, я бы сказала… ну, если вы берете, принимаете это решение, то, пожалуйста, проверяйте внимательно все документы, диагнозы и не стесняйтесь ездить по врачам. Потому что я знаю, что многие семьи… кто-то проверяет тщательно историю, а кто-то просто берет, ну, в надежде, что все равно вырастим, все равно воспитаем. К сожалению, бывают очень трудные случаи…

Корр.: Угу.

Анна: И я бы советовала родителям, если они принимают такие решения… Дело благородное, я не могу отговаривать, – это несправедливо по отношению к тем детям, которые находятся в учреждениях, но я считаю, что нужно, действительно, вот еще раз повторюсь, проверять тщательно историю и рассчитывать свои силы.

Корр.: Угу.

Анна: Кто-то берет сознательно больных деток – вот низкий им поклон, мы на это были не готовы.

Корр.: То есть все-таки есть серьезные опасения, что может повториться такая история, да, поэтому не берете?

Анна: Вы знаете, сейчас не берем, потому что… я не знаю что это, наверное, больше эмоции… Да, наверное, если б мы приняли такое решение, и брали бы еще ребенка, то да, я бы проверяла истории болезней, дольше бы с ним общалась, больше бы ездила… вот, до принятия конкретного решения. Не могу сказать однозначно, что я не взяла бы, но мне было бы очень страшно. Если в прошлый раз мы брали детей, это был такой драйв, это было такое непроходящее счастье и вообще уверенность, что мы со всем справимся… ну мы действительно справились с переходным возрастом, с адаптацией. Это было очень трудно, легко не прошло даже с дочкой. Но это все решаемо, действительно приносит удовольствие, особенно, когда видишь результат. А вот то, что касается болезней, то, конечно, здесь страшно.

Корр.: Ну да… (вздыхает)

Анна: Поэтому не могу сказать однозначно. Мы думали об этом. Честно сказать, у нас дочка не хочет больше, чтобы появлялись дети в семье.

Корр.: Угу.

Анна: Она, конечно, не ставит условие, но она видит, как это трудно, и говорит, что, мам, ну уже хватит! (смеется вместе с корреспондентом) И, честно сказать, мы, наверное, с ней соглашаемся. Но вот, если бы было такое острое желание, наверное, взяли бы. Вот все-таки больше процент, что взяли бы.

Продолжение следует…

Вот как бывает: один из детей прижился в семье, а другой – нет. И нельзя сказать, что семья не была готова к трудностям – ведь смогли же они пройти нелегкую адаптацию с дочкой. Также нельзя сказать, что Анна с мужем быстро сдались – они долго боролись, обращались к специалистам, но… Возврат все же состоялся. И не прошел бесследно ни для взрослых, ни, судя по всему, для ребенка. Возврат и не бывает бесследным…

Директор одной из школ-интернатов: Это очень серьезная проблема. Мне неоднократно приходилось принимать в наше учреждение детей, которые уже прошли один, а то и два раза возврат в интернатные учреждения. За 10 лет в нашу школу-интернат были возвращены 110 ребят. Нужно видеть глаза ребенка, понимать психологию этого ребенка, испытать ту горечь, тот страх, ту растерянность, которую испытывает ребенок, когда он вновь возвращается из семьи в казенное учреждение.

С такими ребятами очень сложно работать, их очень сложно адаптировать, социализировать. Они зажаты, закомплексованы, они испытывают комплекс неполноценности, не уверены в себе. Нужно семь раз отмерить, потому что иногда дети в таких ситуациях испытывают суицидальные настроения.

Не каждая семья может стать приемной семьей. Правда, не все дети, пройдя через систему коллективного воспитания в учреждении для детей-сирот, могут воспитываться в семьях.

Неожиданное утверждение, не правда ли? За комментарием мы обратились к Татьяне Павловой, психологу, руководителю службы сопровождения принимающих семей «Близкие люди».

ШКОЛА ПРИЕМНЫХ РОДИТЕЛЕЙ

Корр.: Бывают ли «несемейные» дети?

Т. Павлова: Что значит «несемейные»? Несемейные – те, которые не приживаются, те, которые трудно приживаются, или те, кому в учреждении лучше? Часто дети говорят: «Я не хочу! Мне плохо!» Или ведут себя так, показывая, что им в семье некомфортно. Но, вообще-то говоря, это – этап адаптации. Он у всех разный. И иногда эта адаптация мягкая, а иногда это реально ломка, потому что ребенок имеет определенную структуру личности, особенно, если есть, например, психиатрические какие-то изменения. Они могут быть. Особенно, если есть травмы непройденные и непрожитые. И реально – да – он как-то там приспособился, а его взяли из этой привычной среды и перенесли домой. И говорят: «Вот, наслаждайся, радуйся!» А он не может радоваться, потому что ему нужно перестроить всю свою личность. Понятно, что чем ребенок старше, тем ему это сложнее делать. Чем более он травмирован, тем это сложнее. Но здесь всегда стоит вопрос: а мы понимаем вообще, зачем мы это делаем или нет?  Ну, например, там, семейный подросток может сказать: «Не трогайте, меня! Мне некомфортно! Что вы меня дергаете? Я, вот, хочу сидеть играть в компьютер целый день!» И родители могут сказать: «Ну что мы будем?.. Пусть сидит, играет». Да? Или… Ну, обычно родители так не говорят, они говорят: «Так. Вставай. Иди учись. Иди туда, иди сюда!» Несмотря ни на что. А вот в случае с приемным подростком или с приемным ребенком младшего возраста, который так говорит, родители почему-то начинают волноваться. Ну, отчасти понятно. Потому что он не говорит прямым языком. Он говорит, там, вызывающим поведением. Он говорит провокацией, он говорит болезнью. «Мне некомфортно». И тогда вопрос цены, да? Потому что эти провокации могут быть разные, и родительская реакция на эту провокацию тоже может быть разная. Ну, из того, что я вижу в таких сложных ситуациях – обычно родители попадают в такой замкнутый круг: они не знают, как правильно реагировать, они эмоционально вовлекаются, и очень сильно портятся отношения. Ну, такая война. Я тебе так! – А я тебе отомщу! – А я тебе так! – А вот так! – А зачем я буду ради тебя стараться, ты вообще мне кто? Вот попался ребенок «несемейный», да? А он, вообще-то, может быть семейным? Он из системы! Они в принципе в большинстве своем все несемейные! Они дети системы. Потому что они так или иначе покорежены проживанием в детском доме или в неблагополучной семье. Тогда мы смотрим: готов ли я к этому или нет? Как долго я готов это делать? Каким усилием, какой ценой? Есть ли другие дети? Потому что другие дети часто становятся заложниками. Один такой ребенок попался, остальные более или менее ровненько вписались, а этот – нет. Здесь, конечно, ситуация очень сложная, но в моей практике и детей, которые бы, например, говорили, что «я хочу вернуться», они были, но их было очень мало. Можно разделить их по времени этой идеи и по смыслу. Значит, очень часто подростки говорят: «Ой, а я хочу обратно!», когда они не понимали, куда идут. Например, дети, которые долго жили в системе, они рассматривают семью не как «Мне нужны мама и папа». У них немножко искажены ценности, они не очень понимают вообще, что такое бывает. Они рассматривают это как… сходить на каникулы. Вот приходили какие-то замечательные люди, они что-то привозили, приносили, здорово, я на волю пойду! И в результате у них вообще в голове нет картинки, что это требования, что это правила, что ты должен что-то делать, что от тебя что-то требуется. Когда они приходят в семью, у них такой шок. «Ой! А я не хочу!» И… Ну, такие возвраты бывают. Там, например, подросток говорит: «Ой, а меня тетя взяла, она такая плохая была, она не разрешала играть в компьютер, заставляла уроки делать и еще что-то…» А тетя говорит: «Да он… Вот такой оболтус попался… Я ему и это, и это… и свою жизнь изменяю, и мучаюсь, а он не понимает!» Он реально не понимает! И когда мы берем в семью ребенка, нужно понимать, что такое может быть.

Корр.: То есть, надо быть готовым?

Т. Павлова: Надо быть к этому готовым и надо понимать, что если мы хотим это изменить, нам придется прикладывать усилия. Совершенно четкие, конкретные и долго. У этих детей может не быть тех ценностей, которые для нас важны. У них совершенно другая структура личности, другая система отношений. И наша задача, чтобы они нашу систему приняли. А это труд, это не всегда возможно. Не каждый человек на это способен. Не каждый… И не каждая семья готова жертвовать чем-то. А ребенок, конечно, будет протестовать. У него было все понятно, все удобно. Но при этом эти дети, они, вообще-то, хотят родителей. И они хотят оставаться в семье. Но просто когда все накалено, они находятся в таком тупике, что они не понимают, как иначе.

Корр.: Правильно я понимаю, что «несемейных» детей нет?

Т. Павлова: Есть дети очень тяжелые для проживания в семье, дети не для каждой семьи. Вот скажем так. Есть дети, которым нужно очень много времени, то есть, они изначально, может быть, и несемейные, да. На первом этапе. Для которых требуется много-много времени, чтобы они стали членами семьи. Нужно понимать, что таким детям, как правило, нужна отдельная комната, нужен контроль, и довольно долго. Что отношения с этим ребенком, они не будут выглядеть такими же, как отношения с другими детьми. И мы это делаем с прицелом на его будущее, да? Про то, что мы понимаем… «Мы хотим, чтобы ты имел шанс». Проблема только в том, что мы не в виртуальном пространстве живем, а что рядом есть другие люди. И неизвестно, что будет с этими другими людьми, пока этот станет семейным. (смеется)

Корр.: А в данном случае как себя должны вести другие члены семьи? Вообще, как-то учитывается их дискомфорт?

Т. Павлова: Естественно. Я считаю, что в первую очередь родители, принимая решение о том, чтобы брать ребенка или детей, должны помнить про интересы своих кровных детей. Очень часто бывает такое, что родители как бы считают само собой, что они справятся. А ресурсы не резиновые. И нужно очень здраво понимать, если ты берешь ребенка… насколько тебя хватит? Как ты сможешь кровным давать помощь, тепло, поддержку? А что ты будешь делать, если этот ребенок будет болен? А что ты будешь делать, если этот ребенок будет иметь очень сильные личностные особенности? Мы же не знаем… Ну и потом, если вдруг возникает острая ситуация, что ребенок явно выбивается и нарушает границы, безопасность, развитие других детей, как их обезопасить? Ну это обязанность родителей – обезопасить своих детей. Тех, кто у него уже есть. Да, у него есть больной ребенок… Ну, если абстрагироваться от приемности… вдруг у нас один из детей заболел чем-то, например, заразным…

Корр. (подсказывает): Туберкулезом. 

Т. Павлова: Да. Он от этого не становится «ненашим» ребенком. Да? Но мы же не будем легкомысленны? Мы будем какие-то меры принимать, мы будем как-то дистанцировать его. Здесь – абсолютно то же самое.

Корр.: Так я правильно поняла, что ребенка нельзя возвращать ни при каких обстоятельствах?

Т. Павлова: Я бы не говорила так. Потому что есть ситуации, когда, например, этот ребенок представляет реальную угрозу другим детям. И вы понимаете, что вы не можете обеспечить ему безопасность. Есть ситуации, которые требуют, например, стационара. Но для меня, собственно, возврат не равноценен раздельному проживанию. То есть, если мы не можем жить вместе… Не обязательно все семьи… все родственники живут в одной квартире. Они при этом остаются семьей, если у них сохраняются отношения. Если наши отношения не сохраняются, мы уже не семья, мы друг друга не знаем, забываем и прочее. То есть, здесь вот про вот это.

Среди наших подопечных практически все ребята – с непростой судьбой. Немало и тех, кто пережил возврат. Так какие они – дети после возврата? Что с ними не так? Или они ничем не отличаются от обычных детей? С одним таким мальчишкой этой осенью познакомилась в Крыму Оксана Тиме.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

Боря: Меня зовут Боря. Я очень люблю рисовать. Очень хорошо я рисую людей. Люблю петь… Больше времени я уделяю тому, что мне хочется, вот, гулять с друзьями. Еще я люблю смотреть фильмы…

Корр.: Какие?

Боря: Ну как сейчас есть такие – «Оса», «След»…

Корр.: Сериалы, да?

Боря: Да.

Корр.: Тебе про полицию нравятся, да?

Боря: Да.

Корр.: А ты кем бы хотел стать? Полицейским?

Боря: Я хотел вообще стать программистом…

Корр.: А почему именно программистом?

Боря: Просто мне хочется создавать программы всякие, фильмы, игры. Сайты.

Корр.: Угу.

Боря: Еще люблю английский. Хоть я его немножко не понимаю. Но стараюсь его понять. Еще я люблю играть в настольные игры, там, шашки… Все остальное – читать книги, вот. Фантастика, там… Еще я хожу в воскресную школу.

Корр. (удивленно): Да?

Боря: Мы там учим про Иисуса, читаем Библию, у нас детское служение…

Корр.: А как ты туда попал? Тебя кто записал?

Боря: Ну, к нам сюда летом приезжали, и я познакомился с одной девочкой, ее зовут Надин. И она мне предлагает: «Хочешь пойти со мной в воскресную школу?» Я согласился. А потом в воскресенье… каждое воскресенье в том году… я с ней ходил в воскресную школу. Сначала мне там было… ну… я был растерянный, ничего не понимал… А потом уже так, все хорошо, привык. Нашел себе там много друзей. Я лично люблю больше всего дружить, вот…

Корр.: Общаться?

Боря: Да. Быть в центре внимания, если честно.

Корр.: Я так и поняла. Расскажи, какие у тебя черты характера? Вот чем ты отличаешься от других, например?

Боря: Я никогда не делаю пакостей.

Корр.: Никогда?

Боря: Никогда!

Корр. (поддразнивает): Никогда!

Боря (весело): Никогда!

Корр.: Ну, допустим…

Боря (продолжает): Некоторые не любят учиться, а я люблю.

Корр.: Да ну?

Боря: Да!

Корр.: А еще? Какой ты? Ну, я смотрю, общительный, понятно. Да?

Боря: Да.

Корр.: А еще какой?

Боря: Художественный.

Корр.: Художественный!

Боря: Да. Я с первого по четвертого класса ходил на танцы балетные…

Корр.: Угу. Ну и? Почему бросил?

Боря (вздыхает): Потому что меня сюда перевели…

Корр.: А здесь танцев нет, да? Выступать любишь?

Боря: Да. Я активно участвую здесь. Стихи, песни, там…

Боре двенадцать. Лопоухий, худенький, конопатый. Обычный мальчишка. Такого можно встретить в каждом классе, в каждом дворе.

Корр.: У тебя есть какие-нибудь отрицательные черты? Что-нибудь есть плохое, за что поругать можно?

Боря (смущается): Бегаю иногда по школе… (смеется)

Корр.: Бегаешь по школе… Для мальчика это ничего, нормально. А еще?

Боря: Э… Бывает то, что… я выхожу на улицу и еду в такие места, которые не знаю, без спроса. И их изучаю.

Корр.: Угу. А дома волнуются все, да? (Боря смеется) А ты и не предупредил, да?

Боря: Ну я приезжаю так быстро!

Корр. (скептически): Угу, угу, понятно. Ну ладно… Мечта есть у тебя?

Боря: Есть.

Корр.: Какая?

Боря: Чтобы у меня были родители.

Гульнара Айдеровна Асанова, социальный педагог: Он же был в семье. У него был опекун. Опекунство сняли, и он перешел к нам. Бабушке по состоянию здоровья опекунства не дали.

Корр. (сочувственно): М-м… (Боре) Из-за чего? Не знаешь?

Боря: Ну, это большая проблема…

Г. Асанова: Проблема взрослая, да? Будем так говорить.

Боря: Нет, я знаю, что это за проблема, но мне не хочется говорить…

Г. Асанова (одновременно): Ну я знаю, да.

Корр.: Ну, не хочешь – не говори, конечно, я не заставляю. Скажи, ты, вот, говорил, что ты хочешь в семью, да?

Боря: Да.

Корр.: Ты в семью какую хочешь? Какая она будет?

Боря: Чтобы она была добрая, ласковая, понимающая. Чтобы они любили заниматься спортом. Чтоб утром просыпались и вставали на зарядку.

Корр.: А ты сам каким бы спортом хотел заниматься?

Боря: Бадминтоном.

Корр.: А семья большая была бы или маленькая?

Боря: Ну я хотел, чтобы у меня была мама… и папа, и сестра.

Корр.: Сестра? Младшая, старшая?

Боря: Младшая…

Корр.: Защищать. И за косички дергать!

Боря (смущаясь): Нет…

Корр.: Нет?

Боря: Я не такой!

Так какой же он, сероглазый улыбчивый мальчишка, возвращенный в детский дом? Как случилось, что он потерял семью во второй раз?

Г. Асанова: Был под опекой, опеку в прошлом году сняли, вот он у нас как год обучается. Учится, так, хорошо. Ну, средне. Очень общительный мальчик.

Корр.: А из-за чего опеку сняли?

Г. Асанова: Ну, у него опекун… начал пить и деньги опекунские тратил не на ребенка, а на себя.

Корр.: Ну то есть, не из-за ребенка конфликт, а из-за этого…

Г. Асанова: Да-да-да. Именно сам опекун был не ответственный.

Корр.: Ага. Так.

Г. Асанова: Сам по себе мальчик очень доброжелательный, добрый, общительный, артистичный, любит внимание. Вот он и говорил сам (смеется), он этого не стесняется. Что он любит, чтоб ему уделяли внимание.

Внимания Боре ощутимо не хватает, как не хватает его многим другим мальчишкам и девчонкам, живущим в детских домах. Но Боря не унывает – верит, что все случившееся было просто какой-то ошибкой, которую еще можно исправить. И ведь он прав, не так ли?

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?