Не так давно наш «Поезд надежды» вернулся из Крыма. Рассказу об этом рейсе были посвящены два предыдущих выпуска. Тогда же мы познакомили вас и с семьями, принимавшими участие в поездке, а также с детьми, которых эти семьи там встретили. Сейчас у большинства новоиспеченных родителей идет процесс адаптации – непростое время, которое, понятно, надо как-то пережить. Отчасти чтобы поддержать наших «крымчан», больших и маленьких, мы расскажем сегодня историю участницы другого, более раннего рейса «Поезда надежды».

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ВЛЮБЛЕНА ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ

ПРОЛОГ

(Звучит проигрыш песни «А я игрушек не замечаю»)

Эльвира: Первый год я жила как в аду. Я вообще считала, что это самое страшное, что случилось со мной в жизни. Несмотря на то что в жизни у каждого человека, и у меня в том числе, было много всего, таких… очень сложных периодов в жизни. Но я считала первый год, что это вообще самая большая ошибка в моей жизни. Первый год я жила в таком стрессе, что даже не знала, как выживу. Я уже подумала тогда, что просто нужно выжить. Просто нужно выжить для того, чтобы, во-первых, раз я уже взяла, я должна их поднять, понимаете? И я  честно скажу, первые полгода, я вообще… Трудно сказать себе: «Люби!». Вот, понимаете, трудно сказать: «Люби этого человека», да?

Корр.: Ну, конечно…

Эльвира: Понимаете, трудно сказать себе: «Люби!» И вот первое время… Полгода? Нет, наверное даже почти год я  все время себя пытала. Я же должна полюбить… Я мама… Они, правда, сразу стали меня мамой называть. Никто им не говорил, они сразу стали. А я должна, ну, как же… Это же  ненормально, если ты их, ну… Потом я прекратила это делать… Получается, первый год я была как хороший воспитатель какого-то частного детского дома. Вот такой супер воспитатель, которых не бывает в жизни. Который  все делает, все делает, но как бы… (вздыхает) это  обязанность.

Корр.: Но воспитатель.

Эльвира: Но воспитатель, да. Потому что я понимаю, что мама должна все-таки любить…

ГЛАВА 1. Билет на «Поезд надежды»

(Звучит первый куплет и припев песни «А я игрушек не замечаю»)

Ну как такое могло случиться?

Никто детей ни о чем не спросит.

А скорый поезд по рельсам мчится,

Куда-то маму мою увозит.

Ну кто позволил, чтоб так надолго

Без мам своих оставались дети?

Но я чуть-чуть поскучаю только,

И скоро мама моя приедет.

Припев:

А я игрушек не замечаю,

Одно и то же твержу упрямо:

«Тебя я жду, по тебе скучаю, мама!»

А я игрушек не замечаю,

Одно и тоже твержу упрямо:

«Тебя я жду, по тебе скучаю, мама!»

Героиню этой истории зовут Эльвира. Три года назад, в октябре 2011-го, она села в «Поезд надежды», который отправлялся в Тулу. В отличие от многих других «пассажиров» нашего необычного «поезда» эта, как мы говорим, самостоятельная мама, уже знала, к кому едет. И не просто знала, даже успела познакомиться с двумя сестричками – 6-летней Полиной и 4-летней Валей.

Здесь надо пояснить: впервые за время существования «Поезда надежды» у его «пассажиров» была возможность, что называется, «побежать впереди паровоза», то есть побывать в Туле еще до нашего приезда. И несколько семей этой возможностью воспользовались. В их числе – Эльвира. Так что ее встреча с девочками, на которой мы смогли присутствовать, была уже не первой.

(Фрагмент из выпуска 187)

Воспитатель: Помнишь тетю, Валюш?

Эльвира: Тетю Элю помнишь? Я приходила. Помнишь, Валюша? Валюша, пойдем. Присаживайся, Валюшенька.

Воспитатель (одновременно): К тете Эле иди.

Эльвира: Ты рисовать любишь, Валюш?

Валя: Да.

Эльвира: А вот мы сейчас нарисуем.

Воспитатель: Валюш, как тетю зовут?

Валя: Тетя Эля.

Воспитатель: Вот, правильно.

Эльвира: Может, мы солнышко нарисуем?

Валя: Солнышко…

Эльвира: Солнышко, да?

Воспитатель (одновременно): Вы можете кружочек, а она лучики нарисовать. Какого цвета солнышко?

Валя: Я уже рисую…

Эльвира: Солнышко какого цвета, Валюш?

Валя: Желтое.

Эльвира: Вот, давай, мы сделаем солнышко красивое. Еще возьмем карандашики. Дорисуй вот здесь.

Валя: Тааак…

Эльвира: Ага, вот здесь дорисуй. Вот так вот. Линию проведи. Очень красиво, молодец.

Воспитатель: Валюшенька, вот нам тетя куколку привезла. Ну, держи. (Валя берет куклу) Поблагодаришь тетю Элю?

Валя: Спасиииибо.

Эльвира: Пожалуйста, Валюша, играй.

Куклу Эльвира подарила и Валиной сестре. Правда с Полинкой она общалась совсем недолго…

Поля: А это для чего?

Эльвира: А это специальная вазочка, для красоты. Ну-ка, что у нас еще есть, пойдем  посмотрим, что у нас интересного.

Поля: Мамочка, моя мамочка.

Эльвира: Давай посмотрим. Ну-ка, садись. Давай посмотрим буковки. Ты знаешь буковки?

Поля: Не-а.

Эльвира: Смотри, Полиночка, а цифры знаешь?

Поля: Не-а.

Эльвира: Никакие не знаешь?

Поля: Не-а, никакие.

Эльвира: А у вас бывают занятия, расскажи, Полин?

Поля: Не скажуууу…

Эльвира: Не скажешь? Это секрет? (смеется)

Поля: Да, это секретик.

Эльвира: Секретик? Никому не расскажешь?

Поля: Не-а.

Эльвира: Понятно. Ты посмотри, какие картинки, посмотри. Вот это кто? Мм?..

Поля: Кот.

Эльвира: Кот, конечно. А девочка что делает, посмотри?

Поля: Спит.

Эльвира: Спит, правильно.

Поля: Эта зарядку делает.

Эльвира: Зарядку.

Поля: А кошка вот такая.

Эльвира: А кошка… Видишь, она зарядку делает? Видишь, лапками. А сейчас девочка что делает, скажи мне?

Поля: Руки моет.

Эльвира: Руки моет. Она, наверное, кушать собирается.

Поля: А котеночек…

Эльвира: А котеночек что делает?

Поля: Пьет.

Эльвира: Тоже кушает, правильно… А здесь что девочка делает?

Поля: А девочка встает… (зевает)

Эльвира: Спать хочешь уже? Раз покушали, спать пора, да? Не пора спать?

Поля: Нет…

Эльвира: Нет? Ну, смотри…

Поля: Дети спят…

Эльвира: Дети спят, и ты давай спать… Давай-давай, спать ложись…

Поля (уже издалека): Нееееет…

Три года прошло с тех пор, а как будто вчера это было. Кстати, только сейчас Эльвира нам призналась:

Эльвира: Я до последнего не верила, когда мы с вами говорили по телефону, что поеду с вами. Потому что я не думала, что это честно. Я думала, что сейчас найдется что-то, какая-то причина: нет места или кто-то еще появится, найдутся кто-то приоритетнее, или кто-то там знакомые…

Корр. (одновременно): Блатные…

Эльвира: Блатные какие-нибудь полезут, знакомые выявились, или скажут: «Давайте мы пока эту тетеньку отодвинем. Пускай другая семья поедет. Потому что там отец с матерью, а это одна женщина и опять же в возрасте, все-таки ей 50 лет – немало, скажем честно…»

Корр.: Все-таки вы вспоминаете «Поезд надежды»?

Эльвира: Я… конечно!

Корр.: Да?

Эльвира: Да… Я «Поезд надежды» вспоминаю всегда с благодарностью, такое хорошее время было… Вот еще за что я вам благодарна, что вы тогда на меня не давили. Не давили в каком смысле – психологическом. То есть вот мы приехали, и я самостоятельно могла принять решение. Вот за это еще большая благодарность, потому что, когда я приехала, я же сомневалась, до последнего дня сомневалась, нужно ли делать. Я без конца звонила родственникам…

Корр.: Угу.

Эльвира: Без конца и там советовались, ну, с людьми, которые меня окружали. Вот. И многие говорили, что – нет. Только в гости возьмите их пока, в гости. Там дальше видно будет, потому что девочки все-таки не из простой семьи, уже большие… Все сложно. И это вот ЗПР, и у Вали, и у Полины стояла, у обеих… И благодарна, что на меня «давки» не было никакой со стороны «Поезда надежды». Даже несмотря на то, что психологи были, я подходила же, советовалась, но никто никогда не давил на меня, чтобы я приняла решение. Вот так, чтобы: «Прими вот такое решение и все тут». Я очень благодарна, что мне подсказывали, помогали, но дали возможность самой принять это решение. Чтобы потом никого не винить тоже, понимаете? Чтобы не сказала: «Что, вот, знаете…»

Корр.: Да.

Эльвира (продолжает): «… а «Поезд надежды» на меня как надавил!» или…

Корр.: Или подсунули, или наоборот.

Эльвира: Подсунули или наоборот – от хороших детей…

Корр.: Отговорили.

Эльвира (продолжает): … отговорили.

ГЛАВА 2. «…А это навсегда и неизлечимо!»

(Звучит музыкальная фраза из песни «А я игрушек не замечаю»)

Эльвира живет в Подмосковье. Сюда она и привезла тульских сестричек. Говорит, помнит тот день очень хорошо.

Эльвира: Мы приехали сюда, в Шатуру. Добираться далеко было, трудно, уже темнело. Я шла, и у меня было такое ощущение… свалившейся на меня какой-то катастрофы. Я понимала, что со мной уже что-то случилось основательное и навсегда (смеется).

Корр. (смеется): И что-то плохое.

Эльвира (смеется): Катастрофа, понимаете? Когда я зашла домой, мама так радостно, и еще другие родственники нас встречали. Так все хорошо, все радостно: «Ой, девочки! Заходите! Замечательно! Девочки какие хорошие… Какие красивенькие». Хорошо, зашли. Одна я находилась в состоянии шока. Шока от того, что тебе диагноз какой-то сообщают… Ну, вот, допустим, вы заболели чем-то вдруг? Но я понимала, что болезни – это все-таки временные какие-то вещи… Вылечиваются и все хорошо… (корреспондент смеется) А это навсегда и неизлечимо… (корреспондент смеется) Поэтому (тоже смеется) я вот этот вот момент хорошо помню, что уже от этого я никуда не денусь, потому что человек-то я ответственный. Я понимала, что, конечно, уже как бы оно ни было, но в детский дом я их, конечно, уже не верну никогда. И  потом дальше, конечно, сразу начались трудности. Вы знаете, какого плана? Неожиданные трудности. Они, во-первых, моментально, с первых же дней стали пытаться навязать те отношения и то поведение, которое было в их прежней семье. То есть в детском доме они были очень мало, с мая по сентябрь. То есть вот только лето: поиграли-побегали… То есть они еще не ощутили детский дом как детский дом. Они вообще практически ничего не поняли про детский дом, но то, как они жили до этого в своей семье… они сразу попытались навязать вот такие отношения, какие были в их семье.

Корр.: А как?.. В чем это выражалось?

Эльвира: Начали, вообще, знаете, с еды. Они такие: «Ой, а мы это не хотим, мы это не любим». Я говорю: «Вы ели когда-нибудь?» Ну, я знаю, что они никогда не могли есть те вещи, которые были приготовлены у нас. Во-первых, мы приготовили очень много национальных блюд. Которые, ну… Сами понимаете, да? Мало кто делает их… А во-вторых, просто люди не знают эти блюда…

Корр.: Ну, да.

Эльвира: …не умеют готовить. А в той семье, в тех условиях и не могли быть приготовлены: такие уж сильно мясные блюда.

Корр. (одновременно): Разносолы всякие.

Эльвира: Да, разносолов. Вот их и были пристрастия такие, знаете… Отварная картошка, селедка, а самое любимое блюдо, любимейшее – это Роллтон.

Корр.: Что?

Эльвира: Роллтон. Роллтон. Это лапша быстрого приготовления.

Корр.: Господи.

Эльвира: У них вот… если скажете… что приготовим быстренько? Они: «Лапшу!» То есть они не дай бог увидят, это все, это прямо… радость, потому что это основное блюдо было в их повседневной жизни… Не знали, конечно, ни один фрукт вообще. Ни один. Вот яблоки еще так понимали, что яблоки: в детском доме, по-видимому, давали. И то, они не знали понятия, отличие фрукты-овощи. Это учитывая, что Полине было шесть лет. Представляете? Шесть лет! Ребенок не знал вообще, чем отличается, что это фрукты, а это овощи. Потом еще… Что еще пытались нам навязать кроме питания? Пытались: «А мама говорила, что вот так надо. А бабушка говорила…» Она потом умерла, но они все равно прекрасно помнят это все, даже Валя, несмотря на то, что я ее взяла в четыре года, и она еще маленький ребенок, в общем-то. Она прекрасно помнит бабушку. Ну, маму – вообще замечательно… Очень боялись папу. И поныне они очень боятся мужчин, кстати. Пьяных боятся просто…

Корр.: Папа пил, да?

Эльвира (одновременно): У них папа пил и бил, да. Их старшая сестра уже училась в школе, когда они еще жили в доме, она уже пошла в первый класс… И за любую минимальную провинность он ее избивал, старшую девочку… Поэтому когда мы сказали: «Полина, ты пойдешь в школу», – она стала плакать очень сильно, я даже не понимала в чем причина. «Хорошо, ты же будешь общаться с ребятами, у тебя подружки будут там, мальчики, девочки, это же замечательно. Школа это вообще!..» Но несмотря на все наши такие хорошие, хвалебные слова об общении в школе, она у нас рыдала, не хотела в школу ни за что. Потом, через какое-то время только она созналась, почему она не хочет идти в школу. Потому что она помнила, как старшая сестра пошла в школу, как папа избивал ее за то, что она плохо училась. И за все, что было. Она приходила из школы, и он ее избивал. Или плохо учишься, или что-то потеряла там, или что-то еще. И поэтому Полина у нас вообще просто к школе… Вот Валя идет уже более радостно. И тем не менее, опять же, говорю, они о маме очень хорошего мнения. Вы знаете, я их не разубеждаю. Скажу честно, почему. Я считаю – не нужно. Я опосредованно пытаюсь говорить не об их маме, потому что я считаю, что если сейчас буду говорить о том, что мама у вас все-таки поступила не очень хорошо по отношению к вам, а плохо по отношению к вам, да? То, значит, мама там плохая… Я вообще пытаюсь убрать такие слова как «плохая» и «хорошая». И вообще стараюсь не обсуждать их мать. Потому что как бы то ни было, понимаете, мне кажется, они ее любят. И это нормально, когда дети любят свою мать. Это, я считаю, один из показателей нормальности человека. Потому что человек должен любить свою мать. Это нормально.

ГЛАВА 3. Через тернии к звездам

(Звучит припев песни «А я игрушек не замечаю»)

В самое трудное время, говорит Эльвира, ей очень помогла (да и сейчас помогает) ее собственная мама.

Эльвира: Есть у вас такие случаи, наверное, когда женщина одна берет, у нее никого на свете нет. Я не знаю, мне кажется, для меня это было бы невозможно, наверное. Для моего склада характера. Потому что ты все равно должен какую-то поддержку иметь родную, понимаете? Кто-то родной должен тебя и утешать.

Корр.: Ну, кому-то выговориться… А ведь чужим людям тоже не скажешь.

Эльвира: Даже друзьям, понимаете? Друзья есть у меня, и очень близкие друзья, но я не могу… некоторые вещи, которые вам сейчас сказала…

Корр.: …Рассказывать.

Эльвира: Я не могу даже друзьям, ближайшим друзьям. Поэтому это можно сказать маме, сестре, можно сказать, наверное, и тете и, если у тебя бабушка, дедушка замечательные есть. Поэтому я бы очень советовала, если женщина одна решится на такой поступок, то, у нее должна быть мощная поддержка кого-то. Пусть один это будет человек, пусть это будут два человека, но поддержка должна быть. Даже не какие-то бытовые, хотя бытовые это тоже очень важно, но и душевная должна быть мощная поддержка. Меня это очень спасло. Потому что кто его знает, как бы повернулось. Я бы, конечно, не отдала их в детский дом, но я могла сама, понимаете, как бы сказать вам, не то что… не сломалась бы, но ммм… такие душевные травмы получила и раны, которые мне б потом пришлось годами залечивать, понимаете? А зачем разрушать себя? Тоже нельзя. Разрушать свою личность и себя – это тоже невозможно.

Корр.: Ну, вот, знаете, что мне нравится? Что вы говорите в прошедшем времени.

Эльвира: Конечно. Так это же я говорю про первый год.

Корр.: Так. А потом что произошло?

Эльвира: А потом… Прошел год… Вот этот год катастрофы такой, ошибки самой главной в жизни, потом как-то все, знаете… Во-первых, я перестала себя мучить вот этими «люблю-не люблю». И вот прошел почти год, я не чувствую такой любви, которую я… ну… у меня же не было родных детей, понимаете? Мне не с чем сравнить. И поэтому я не могу сказать: «Вот…»

Корр.: Правильно я люблю или не правильно?

Эльвира (одновременно): Да. Вообще, люблю ли я?

Корр. (продолжает): Или вообще не люблю…

Эльвира: Правильно! Потому что у меня детей не было и мне трудно понять, как ребенка можно любить. И поэтому прекратила вот это копание с «люблю-не люблю». Это первое, что отсекла. И, считаю, сделала правильно, потому что я через какое-то время уже стала понимать, когда особенно у Полины ангины достаточно часто начались… И потом оказалось, что Полина вообще очень нездорова. И вдруг поняла, я стала переживать. Мне многие люди, даже чужие, которые в поликлинике меня встречали… многие даже специалисты говорили: «А вы зачем такого ребенка взяли? В детских домах полно здоровых детей, не таких больных». И я вдруг поняла, что Полина, она… И Полина, и Валя… Просто я сейчас конкретно про Полину говорю, потому что она оказалась вот такой вот болезненной, что я вдруг поняла, что этот ребенок мне дорог. Сначала эта мысль пришла, еще не про «люблю» говорим, еще не про любовь. Я поняла, что дорог. Вот. И даже мне одна… не врач, а медсестра говорила: «Отдайте вы ее. Она вообще… Тем более у нее же там с Валей разница», – говорит. – «Вы ее отдайте». И я уже для себя вдруг поняла, что это невозможно вообще. И раньше-то было невозможно. Ну, раньше-то было невозможно, потому что я как воспитатель…

Корр.: Ну, честный человек.

Эльвира: Как честный человек. Конечно, я понимаю, что это уже на всю жизнь, да? А тут я уже поняла, что не могу, потому что я к ней уже привязана, и она мне дорога, понимаете? Вот. Я поняла, что во мне уже изменилось что-то, в чувствах изменилось. Я уже не верну ее. Даже если у нее какие-то там прогрессивные стадии начнутся, тьфу-тьфу, не дай бог, и что-то еще. Я уже поняла, что она не будет возвращена в детский дом, несмотря на свои тяжелейшие заболевания. А дальше уже шло время, уже пошел второй год… Но первый Новый год… Я уже помню, как мы ходили на Новый год, и вот они в этих вот платьицах, такие стесняющиеся, ничего не понимают, что такое… Они… Они вообще почему-то не знали никакие праздники. Хотя в их пьющей семье… наверное, должны были все праздники отмечать, и в том числе – взятие Бастилии, по идее, да?

Корр. (смеется): Наверное…

Эльвира: Но там почему-то дети не знали… Они понятия не имели, что такое праздник конкретный есть и почему праздник. Новый год, что мы делаем на Новый год, что мы делаем на 8 марта, 23 февраля… Видимо, там был сплошной вот этот вот загул… И поэтому первый Новый год ужасный был (я имею в виду утренник), а второй Новый год – они уже знали, как они оденутся, они уже выбирали, что они наденут. А то мы их первый год одели: «Ну как? Нравится?» – «Угу». Одели и пошли. Знаете, как роботы.

Корр.: Угу.

Эльвира: … что одели, в том пошли. А другой Новый год они уже выбирали, как они хотят выглядеть, вот. Они пришли, уже были раскованны… И я когда смотрела на них, я вдруг подумала… Это уже прошло год и два месяца. В октябре мы взяли? Вот ноябрь, декабрь. Год и два месяца прошло. И я вдруг поняла, что вот они – самые лучшие. Не оттого, что они были лучше всех одеты, другие были тоже хорошо одеты. Не в отношении внешне, что они самые симпатичные. А что я посмотрела на других детей, думаю: «Другие дети какие-то… Замечательные, хорошие, красивые… Но просто дети вот как многие дети. Но вот они же лучшие!». Они лучшие, понимаете? Они лучшие. На Новый год, через год и два месяца произошло такое ощущение, что они лучшие, все-таки. И потом, знаете, я все больше и больше, чаще и чаще стала это понимать. Постепенно, с каждым… уже не с праздником, а просто даже вот то, что играем, и то, что занимаемся… Занимаются они очень тяжело, особенно Полина. Валя она сейчас читает, она прекрасно читает, такая очень талантливая девочка. Хотим отдать ее танцевать, вот.

Трудно не заметить, что Эльвира больше рассказывает о старшей дочке. Видимо, потому, что Полина – более сложный ребенок. Хотя младшая, Валя, – тоже не без проблем.

Эльвира: Валюша, она замечательная девочка, но, тем не менее, она… Вы знаете, она ммм… У нас первый год мы просто с ума сходили от ее плача… Вот что ни скажешь, что ни сделаешь – плачет. Вы понимаете, это редко неделя была, чтобы Валя у нас не впала в истерику. Вот сядет и плачет, и плачет… Валюша, она очень такая, знаете, очень талантливая девочка. Может, поэтому она и такая вот, немножко склонна к истерикам. Потому что она… Вот ей хочется танцевать, петь, понимаете? Она вот…

Корр.: Творческая натура?

Эльвира: Да! Она очень творческая. За счет этого, конечно, ранимая…

ГЛАВА 4. «Их же двое…»

(Звучит музыкальная фраза из песни «А я игрушек не замечаю»)

По мнению Эльвиры, все было бы гораздо проще, если бы… ребенок у нее был один.

Эльвира: Их же двое, понимаете? Их же двое… Вот что еще тяжелое было. Полина в первый год… Она вдруг решила заменять Вале маму.

Корр.: Угу.

Эльвира: Что она мама ей. И вот Валя ей говорит: «Мама!..» Я говорю: «Валя, ты же знаешь, что мама я?» Она: «Мама, мы так играем». А потом вижу, когда я нахожусь, меня никак не называет, а ее называет мамой. Бабушку бабушкой называет, а меня никак не называет. А Полину буквально мамой называет. Я говорю: «Валя, это нельзя», а потом смотрю, Полина говорит: «Валя, можно», понимаете? То есть она ей разрешает. И Валя понимает, что Полина хорошая, потому что она разрешает. А мама не разрешает, значит, вот ее… Я сначала ничего не поняла, а потом я придумала одну штуку. Не знаю, хорошая она или нет. Я решила вот так: ничего не говорить, не ругаться, что это я мама, там, не бить себя кулаком в грудь, да? Нет, я решила по-другому. Я стала с Полиной общаться. Я говорю: «Доченька, иди ко мне. Давай мы с тобой почитаем, полистаем…». Полина-то меня мамой называет, а Валя Полину называет мамой. Вот я как-то немножко больше внимания Полине, именно что она дочка. И Валя как-то растерялась… И говорит: «Мама, ну, я же твоя дочка?» Я говорю: «Валюш, ты меня так давно не называла мамой»… А Полина так растеряно глазами моргает, я говорю: «Валюш…» Она говорит: «Мама! Ну, ты же мама моя! Почему ты с Полиной занимаешься, а я?» Я говорю: «Ну, ты же не говоришь «мама» мне». Она: «Не, мама, ты моя мама». И так несколько раз я сделала, и потихонечку Валя поняла, что я мама ее, а не Полину надо называть мамой… Я вот такой нашла ход, и это сработало.

Корр.: Это вы грамотно разрулили эту ситуацию.

Эльвира (одновременно): Ну, я после себя… Я поняла, да. Я так начала делать и сразу – раз! – на Полину внимание, что она дочка. Понимаете? В то же время она уже не может показать, что она мама, она же дочка. И она так очень активно со мной… начала вот то, то, мы с ней вместе делаем… А Валя так не поймет: вроде я же мама, она говорит: «Мама, ну, я же твоя дочка». Я говорю: «Ну, конечно, ты моя дочка. Полина дочка, ты моя дочка, я ваша мама». И вот так вот несколько раз  в течение какого-то времени и потихоньку это ушло. И Полина это прекратила делать, такое прекратилось. (вздыхает) Вот. Но это долгий, это вообще долгий, конечно, путь…

Вместе с нами в гости к Эльвире и ее дочкам приехала студентка факультета журналистики МГУ Валентина Алабугина. Так что пока мы с мамой вели «взрослые» разговоры в одной комнате, в соседней наша помощница общалась с сестричками и их бабушкой.

Бабушка: Они молодцы, они животных любят.

Валя: В Воскресенске у нас кот есть маленький, двое.

Валя (вдалеке, тихо): Глазайка и Шатайка.

Полина (одновременно): У нас много кошек. Глазайка и Шатайка… У нас еще кот есть, Тим… Ой.

Валя: Тимоша.

Полина: Тимоша.

Валя: Муся похожа на Тимофея.

Полина: Да.

Валя: Муська.

Полина: Когда котята открывают дверь, она всегда дерется с кошками, потому что за еду дерется…

Бабушка: Ну, еще девочки, что вы хотите рассказать? Какая мама у вас…

Полина: Мама добрая, веселая, много смеется.

Бабушка: Много смеется?

Полина: Ага!

Бабушка: Мама ими очень занимается, очень. Везде ходит, по всем театрам…

Полина: У нас столько игрушек! С ума сойти! У нас ящик есть желтый, там игрушки, куклы лежат, посуда лежит…

Бабушка: Играют и в повара, это все понарошку.

Полина: Да, конечно.

Бабушка: Угу.

Полина: А я хотела по-настоящему, конечно, а не понарошку… (смеется)

Бабушка: Ну, ты мне сегодня помогла картошку почистить.

Полина: О! Да, я помогала. Бабушка говорит четыре – я – четыре. Хоть три, хоть пять, хоть десять. Картошка вся прям чистая! Нету даже кожуры никакой. Когда я вот утром встаю, я всегда маме говорю: «Мама, тебе помочь что-нибудь?» Всегда спрашиваю! А мама говорит: «Не надо пока, там Абек на кухне».

Бабушка: Это у них есть дворовая большая собака…

Полина: Это Абек.

Бабушка (продолжает): …она не любит маленьких детей. Он не кусает вас, ничего?

Полина (перебивает): Нет! Он нормально ведет себя, когда мы что-то такое делаем, он себя нормально ведет.

Бабушка: У них очень, конечно, сад огромный, там хорошо.

Полина: У нас там огурцы растут, еще там…

Валя: У нас растет каба… чки… (задумчиво) Что еще растет у нас?

Бабушка: Смородина.

Полина: Да.

Бабушка: Огурцы.

Полина: Клубника растет.

Бабушка: Клубника.

Валя: Морковка растет.

Полина: Морковка. У нас большой огород есть и сад.

Бабушка: Эльвира ходит с ними на аттракционы.

Полина: В парки ходит мама.

Бабушка: Вот она ими занимается.

Полина: А в Москве мы были в зоопарке. В парке мы играли, на батуте…

Бабушка: Они поют вместе хорошо. Иногда концерт закатывают, когда на остановке стоим (смеется). Ой, обхохочешься с ними! А Валя в этом году идет в первый класс.

Валя: В садик я очень мало ходила.

Корр.: Тебе нравилось?

Валя: Ну, да. Я люблю очень… танцевать.

Корр.: Тебе больше медленные нравятся или…

Валя: Медленные.

Корр.: Бальные любишь?

Валя: Угу, бальные.

Корр.: К школе готовишься как-нибудь?

Валя: Ну, да, готовлюсь.

Бабушка: Она очень хорошо читает, очень хорошо пишет. Прям любую книгу можно сейчас взять, и она быстро прочитает. Бегло даже прочитает.

Валя: Конечно. Я там, в Воскресенске, сама себе прочитала про животных, которые мама покупает книги, я там разные беру, читаю.

Бабушка: Рисуешь ты хорошо. Вместе рисовали.

Полина: Я тоже. Мне мама делала лебедя, я тоже сделала лебедя, сама сделала.

Бабушка: Валя у нас такая миниатюрная вся, ты в школу и портфель не донесешь, наверное.

Полина: Ага!

Бабушка: Ты там мальчика попроси какого-нибудь, пусть он тебе тащит…

Полина: Портфель!

Бабушка: Портфель.

Полина (смеется): Я сама тащу до верха. (бабушка смеется) Если дети плохо себя ведут, то Мария Сергеевна сразу в угол ставит. А меня Марина Cергеевна ни один даже раз не поставила.

(дети балуются, хохочут)

ЭПИЛОГ

(Звучит проигрыш песни «А я игрушек не замечаю»)

Наша беседа с Эльвирой длится уже больше двух часов. Пора, что называется, «подводить черту».

Корр.: Вы вообще людям что посоветуете? Брать детей или не брать?

Эльвира: Брать обязательно, считаю, надо, но если человек не готов к тому, что ребенок будет рассказывать про то, как он жил, что у него будут какие-то воспоминания такие, если человек не готов это слушать… Это будет больно, обидно, если человек к этому не готов, ему нужно брать только маленьких детей. Потому что справиться с этим очень трудно. А если человек готов к тому, что он хочет ребенку этому помочь, даже если, знаете, если ребенок будет рассказывать про родителей своих… Человек не может, понимаете, вот стереть из себя вот все. Есть такие дети, которые там что-то стирают, но… Детей брать надо, но только нужно быть к этому готовым. Опять же, эти слова «готовы», понимаете, ну… Я не знаю, как другие скажут, я скажу – нельзя быть к этому готовым. Хоть ты сто школ закончи, понимаете? Потому что боль, душевную боль отрепетировать невозможно… Ты сидишь, тебе говорят: «Вам будет трудно, вам будет плохо…»

Корр.: Вам будет больно.

Эльвира: Больно, да. Но ты не испытываешь. Тебе просто говорят: «Вам будет больно». Ты послушал и скажешь: «Да». Но когда ты ее почувствуешь, эту боль, когда ты почувствуешь, как тебе плохо, и как тебе трудно, только так человек может понять. А словами тебе сказали: «Будет трудно». Да, будет трудно, но ты не знаешь, как тебе будет трудно. Поэтому я считаю, что брать больших детей, ну, постарше детей, наверное, должны уже люди, которые тысячи раз об этом подумали и готовы ко всему абсолютно. Готовы. Прям вот по пунктам. Вот, будет больно. Слава богу, если не будет больно человеку. Значит, он миновал…

Корр.: Да.

Эльвира: Вот и отлично.

Корр.: Повезло.

Эльвира: Ему повезло, он счастливейший человек. Но, уверяю вас, огромному количеству людей будет больно, когда он возьмет большого ребенка, и он будет делать не так, как ты хочешь. И он будет тебе рассказывать про своих родителей, и про маму, и будет тебе навязывать то, как он жил. И тебя это будет бесить в некоторых случаях, и тебя раздражать это будет, и чтобы не превратить свою жизнь в кошмар, и жизнь этого ребенка в кошмар, чтобы потом его не вернуть обратно, я считаю, человек должен быть тысячу раз к этому готов. Пусть лучше его минуют эти стадии, пусть лучше уж скажет: «Господи, пугали меня там как, пугали-напугали и болью, и другим, а оказалось как хорошо. Все замечательно». И слава богу!..

Корр.: И слава богу!

Эльвира (продолжает): …да, там ничего и не было. Я, оказывается, так хорошо прошел. Мне кажется, это правильнее, правильно? Это честнее. По крайней мере, к детям это честнее. Они не будут возвращены, хотя возвратов, вы знаете, возвратов очень много. Детей нужно брать. Все равно дети, они очень благодарны. Я всегда это говорю, они ищут тепла, понимаете? Они ищут тепла. Как бы ни говорили, что (фоном лай) мама такая была, я же вижу, что… Они ищут тепла, твоего тепла именно, понимаете? И я вот верю, что они считают меня мамой. Конечно, может быть, это мои… такие вот… Но я верю, что они считают меня мамой.

(Звучит финальный проигрыш песни «А я игрушек не замечаю»)

Продолжение следует…

Согласитесь, поучительная история. Мы очень благодарны нашей героине за откровенность и желание помочь другим приемным родителям, особенно тем, кто отважился взять в семью детей, скажем так, с непростым прошлым. Думаю, что многим семьям, где уже появились или скоро появятся приемные дети, эта программа действительно будет полезной.