О последних изменениях в законах, касающихся семейного устройства сирот, мы поговорили с адвокатом Антоном Жаровым, специалистом по семейному праву.

Антон Жаров. Фото с сайта http://zharov.info/

А. Жаров: Ну, сейчас обсуждается ряд законопроектов, а ряд законопроектов уже принят, и стал законами. Они уже вступили в силу, и уже можно ими, что называется, пользоваться.

И в первую очередь мы поговорили об уже вступивших в силу поправках в Семейный кодекс и Федеральный закон о государственном банке данных о детях, оставшихся без попечения родителей. Потенциальным усыновителям и опекунам будет интересно узнать об изменениях в анкетах ребят. Фотографии детей старше семи лет теперь будут обновляться ежегодно, а не раз в три года, как раньше. С той же периодичностью должны будут публиковать свежие характеристики. Кроме того, на персональных страницах сирот появятся ссылки на видеоролики о них. Всё это должно увеличить шансы ребятишек найти семью.

А чтобы они не попадали к людям неблагонадежным, в банк данных включили новый модуль – реестр граждан, которые не могут быть усыновителями, опекунами и попечителями.

А. Жаров: Теперь в банк данных будут включать сведения о лицах, лишенных родительских прав, отстраненных от обязанностей опекунов, или в отношении которых было отменено усыновление. Ну хорошо, что собирают такой банк данных, потому что раньше органам опеки приходилось запрашивать другие органы опеки в разных регионах, и не везде эта информация хранилась аккуратно, и действительно допускали случаи, когда лицо, лишенное родительских прав, в дальнейшем становилось, например, опекуном. Теперь эта ситуация будет исключена. Учитывая, что это вытекает напрямую из действующего законодательства, я думаю, что нет никаких противников этого нововведения.

С 1 января 2021 года начнет действовать новое постановление правительства России о работе иностранных усыновительских агентств в нашей стране. Изменения касаются, в основном, правил регистрации таких организаций, ужесточения контроля над ними и санкций за нарушения.

А. Жаров: Изменения технические, они связаны с отчетностью, и, собственно, простых людей абсолютно никак не касаются. На количество усыновлений, на мой взгляд, никак не повлияют вообще.

Речь зашла и о тех законопроектах, которые были только внесены сенаторами и депутатами для обсуждения в Государственную Думу.

А. Жаров: На мой взгляд, принятие этих законопроектов… Ну, некоторые, скажем так, сильно спорно, а некоторые бесспорно нельзя. (Смеется).

Есть закон Клишаса и Крашенинникова, который касается вопроса отобрания ребенка из семьи. Предполагается судебный порядок. Здесь необходимо отметить, что на сегодняшний день и так существует судебный порядок проверки такого отобрания. Он, правда, выражен в несколько странной форме, и этот механизм, конечно, требует совершенствования, и здесь спасибо депутату и сенатору, которые на это обращают внимание. Но тот механизм, который они предлагают в виде совершенствования, конечно, совершенно не поедет и не полетит.

Что предлагается? Чтобы при наличии непосредственной угрозы жизни и здоровью ребенка орган опеки и попечительства шел в суд и в течение суток (ну, так мыслится авторам этого законопроекта) получал разрешение суда на то, чтобы отобрать ребенка. Ну и, поскольку они всё-таки не людоеды, то в случае, если уж совсем-совсем всё плохо, и речь идет о смерти в течение нескольких часов, то тогда всё-таки может сотрудник опеки отобрать ребенка и без судебного решения. У нас и так в правоприменительной практике вызывает вопрос, а что же такое «непосредственная угроза жизни и здоровью»? А сейчас это будет еще в более запутанной ситуации. Кроме того, ну вот представляете – «непосредственная угроза жизни и здоровью»? Как бы вы ни относились к этому термину, всё-таки он говорит о том, что есть: угрожающие обстоятельства, они действуют непосредственно, и они вот сейчас уже, они существуют. И вот мы берем вот эти обстоятельства, спокойно собираем документы и идем… у нас двадцать четыре часа – подача в суд. А у суда двадцать четыре часа рассмотреть.

Корр.: То есть двое суток может, например, младенец находиться в неотапливаемом сарае?

А. Жаров: Вы абсолютно правильно сказали. Ведь если у нас осень теплая, может быть, это в течение нескольких часов к его смерти-то и не приведет. Но потом мы можем получить ребенка, у которого отморожены почки, печень и всё остальное. Но вроде как не помер, правда? Потому что всё по закону – пошли обращаться в суд. Люди, которые писали этот законопроект, в суде были очень давно и, видимо, на экскурсии. Наши судьи гражданские завалены делами по самый потолок. Некоторые судьи в Москве пропускают через себя по 3 тысяч дел в год. Это пятнадцать дел в день! И мы добавляем категорию дел, которые нужно рассмотреть вот сейчас и немедленно. Не работают с такой скоростью наши суды. Более того, нигде в мире правосудие с такой скоростью не работает. За исключением уголовного, когда речь идет об аресте. Но вы же не хотите, чтобы дежурный судья, который занимается уголовными делами, рассматривал вопрос о том, будет законным отобрание ребенка или не будет законным отобрание ребенка?

И поэтому, предложение – не ждать всё-таки вот эти сутки. Пускай орган опеки и попечительства после отобрания ребенка в течение суток выходит суд, а дальше суд в течение какого-то разумного срока (ну, невозможно за сутки рассмотреть – пяти дней, например) рассматривает этот вопрос. И дальше или подтверждает законность этого действия, или говорит, что это действие было неправомерное, и тогда ребенка без вопросов возвращаем родителям. Более того, мы и в этой-то ситуации ребенка безусловно возвращаем родителям, как только отпадает угроза непосредственно жизни и здоровью. Вот на сегодняшний день у органа опеки и попечительства нет альтернативы не пойти в суд на лишение родительских прав после отобрания ребенка в такой ситуации.

Корр.: В том-то и дело, что, если сейчас органы опеки отбирают ребенка, они обязаны выйти в суд с иском о лишении родительских прав. А может быть, стоит сделать так, чтобы они не обязаны были это делать? А, например, именно рассмотреть, надо ли это делать, или не надо? И если надо, то лишать родительских прав, а если не надо, то возвращать ребенка?

А. Жаров: Ну, это правильно.

Корр. (одновременно): А сейчас у них нет такого варианта.

А. Жаров: Абсолютно верно. Более того, в этот закон прямо просится необходимость устройства ребенка не в учреждение, а вменение в обязанность органам опеки поиска ближайших родственников или вообще ближайшего окружения ребенка для его временного устройства. Потому что в холодном сарае ребенок оказался почему? Потому что, например, дом сгорел у родителей. А дом сгорел у родителей – они в обозримом будущем в норму в какую-то придут? И будут жить где-то в нормальной ситуации? Почему нельзя ребенка отдать двоюродной сестре или троюродной бабушке? Почему в этой ситуации мы должны обязательно ребенка тащить в приют?

И здесь требуется, конечно, прописывать, и не только законы или подзаконные акты, потому что у органа опеки на сегодняшний момент нет механизма, например, даже поиска родственников. Они должны с протянутой рукой идти в инспекцию по делам несовершеннолетних, как это обычно происходит, просить тех сделать запросы как полицию и, может быть, кого-то найти. А может быть, не найти. Но у органов опеки должен быть либо механизм официального обращения в полицию, которая будет искать, к приставам, которые будут искать… я не знаю… к частным детективам – почему бы нет? Потому что во всём мире это тоже так работает. Но как орган опеки может искать родственников вот сам по себе? С тем штатом, который обычно (ты да я, да мы с тобой!), с тем уровнем технической оснащенности – я лично не представляю. И мы, конечно, можем им вменить в обязанность искать… Но как они это будут делать – большой, большой вопрос! Но, тем не менее, в законодательстве это всё прописывать нужно, полномочиями такими наделять нужно, межведомственные связи устраивать нужно, но всего этого в сегодняшнем законопроекте нет. В сегодняшнем законопроекте есть одна простая, как лом, формула, что ты должен в течение суток доказать судье, что отобрал ребенка правомерно. Поскольку наши сотрудники органов опеки в существующих реалиях… в большинстве случаев доказать это им будет очень сложно. Собрать доказательства, подготовиться, а там, как правило, не юристы… И мы получим ситуацию, когда у нас либо ребенок будет лежать до состояния, пока он инеем не будет покрываться, либо у нас будет работать тот же самый механизм, который работает сегодня, когда ребенка выводят на лестничную клетку, а там уже – это не дома, и уже может полиция забрать, потому что ребенок уже на лестничной клетке.

Корр.: Как безнадзорного…

А. Жаров: Как безнадзорного. Ну, вода дырочку найдет. Я надеюсь, что люди работают у нас в опеке не равнодушные и смерти никакому ребенку не желающие, они-то придумают, что в этой ситуации делать.

Но зачем (смеется) принимать такой закон, который, очевидно, в существующих реалиях исполнен быть не может? При том, что требуется сам по себе механизм регулирований. Я надеюсь, что всё-таки будет пересмотрен сам порядок, чтоб он был какой-то понятный, а иначе получается, что ребенок лежит и ждет. А ведь уже на сегодняшний день понятно, что даже вот издание акта органа опеки и попечительства об отобрании ребенка требует какого-то времени. Ну хотя бы часа. Или двух.

Корр.: Нужно его хотя бы распечатать и подписать.

А. Жаров: Ну, как минимум, да, какую-то хоть бумажку сделать. И на сегодняшний день это выглядит довольно потешно, когда у нас в квартире сидит три или четыре барышни (вместе с сотрудником полиции), а ещё одна барышня бегает, пытается подписать, потому что нельзя забирать пока этого акта не издано физически, а физически его должен подписать глава администрации. А глава администрации в отъезде. И так далее и так далее. Поэтому люди, которые это всё писали, – они странные представления имеют о реальностях этой жизни.

Но насчет этого закона я не особенно переживаю, потому что и мы в него предложили поправки, и ваш покорный слуга в частности. И я знаю, идет по этому поводу рассмотрение и в Общественной палате. Я думаю, что закон всё-таки как-то приведут в более реальную, исполнимую форму.

Более серьезное беспокойство и у Антона Жарова, и у других юристов вызывает пакет законопроектов, вносящих поправки в Семейный кодекс России, которые разработала группа депутатов Госдумы во главе с Еленой Мизулиной. Специалисты отмечают, что среди предложений есть и прогрессивные, но их мало. Спорных моментов гораздо больше. Например, в этом законопроекте сотрудникам органов опеки запрещается входить в дома и квартиры без согласия жильцов, что полностью лишает их возможности провести проверку семьи и понять, угрожает ли что-то жизни и здоровью ребенка.

А. Жаров: Более ретроградного (даже не консервативного, вот именно ретроградного) законопроекта, я, честно говоря, не встречал давно. Это какая-то вот попытка вернуть существующие семейные реалии в какую-то такую степень регулирования, с одной стороны, и в степень, совершенно недоступную обществу – с другой стороны.

Как существует на сегодняшний день семейная система? Любая семейная система, в любом государстве? Общество в некоторой степени делегирует государству разрешение присматривать за семьей. Потому что, если вы никогда не будете заглядывать, что творится за порогом супружеского дома, как там живут, прежде всего, дети, то закончится это всё мордобоем и тем, что дети будут умирать. Не во всех семьях. Но такие случаи будут, и избежать их позволяет право государства в некоторых случаях всё-таки заглядывать за дверь, за порог частного дома. На сегодняшний момент в Российской Федерации имеется этот баланс, на мой взгляд. Я бы даже сказал, что в некоторой степени слабовато это всё происходит. Потому что истории про то, что… то один ребенок у нас жил по колено в мусоре на Ленинском проспекте в Москве, то другой ребенок у нас – где-то нашли трупик, а оказывается, что до этого соседи видели, как издевались несколько месяцев над ребенком. Все эти истории – они на слуху. И, на мой взгляд, государство на сегодняшний день имеет грубые инструменты вмешательства. Они неудобные, но их недостаточно в любом случае. Что нам предлагается в этом законопроекте? Предлагается убрать государство из семьи вообще. То есть предлагаются такие механизмы вмешательства государства в семью, которые очевидно не исполнимы в существующей системе координат.

По мнению авторов законопроекта, ребенка, во-первых, нельзя отобрать из семьи, никак нельзя, ни при каких обстоятельствах. Там такой механизм прописан, что мама дорогая. Во-вторых, невозможно ребенка, которого забрали из одной семьи, устроить в семью другую, пока не будет получен отказ от всех родственников до какого-то седьмого колена. Пока вот семья с большой буквы «С», разысканная непонятно каким образом, непонятно где, непонятно как, не даст вся хором согласия на устройство ребенка в семью. Это отбрасывает нас на ситуацию 15-го века, когда мы говорим о вопросах крови, когда мы говорим о вопросах того, что вот семья большая имеет право на ребенка. Это… несколько неправильно, как мне кажется. И это категорически противоречит самой концепции усыновления и вообще устройства ребенка в семью. То есть получается так, что интересы какой-то троюродной бабушки, которой не сообщили вовремя о том, что, оказывается, ее тривнучатый племянник остался без попечения родителей, ставятся выше интересов ребенка жить и воспитываться в семье.

Ну, условно говоря – у меня есть ребенок. Я завтра попадаю под машину. Ну, насмерть, ну, умер, да? Мой ребенок не окажется в доброй, любящей семье, которая хотела бы его принять. Он окажется в семье родственников – вот по этому закону. Будут запихивать до самого последнего родственника, пока вот самый последний не откажется. Я этого не хочу для своего ребенка, я хочу, чтобы он попал в любящую семью прежде всего. А это совершенно необязательно семья родственников. Ну и так далее.

Корр.: Более того, как показывает практика, в детских домах сейчас очень много детей, у которых очень много родственников, и многие из них даже живут недалеко. И прекрасно знают о том, что их дети-родственники находятся в детском доме. Но почему-то не забирают. Нередки случаи, когда они отказываются согласиться на устройство ребенка в семью (хотя, вообще-то, не очень понимаю, зачем их спрашивать – по ныне действующим законам согласия родственников для устройства ребенка в семью не требуется). Но, тем не менее, они не дают устраивать ребенка в семью и не забирают его сами! Очень много таких историй. Когда органы опеки опекунам говорят: «А вот, у него есть тетя, которая собирается оформлять документы…»

А. Жаров: И годами собирается!

Корр.: Да. И годами собирается. Тетя, бабушка, троюродная сестра, кто угодно.

А. Жаров: И вот это здесь, в этом законопроекте, закрепляется.

Корр.: А здесь что-нибудь говорится о том что родственники, которые не дают согласия на устройство ребенка в семью, обязаны забрать его сами?

А. Жаров: Нет.

Корр.: А, то есть они только дают или не дают согласие?

А. Жаров: Или дают, или не дают, понимаете…

Корр.: А ребенок при этом может остаться в детском доме?

А. Жаров: Да, это так. Кроме того, не допускается отказ передачи ребенка на попечение его родственников по мотивам: отсутствие у родственника достаточного уровня дохода, несоответствие занимаемого жилого помещения санитарно-техническим правилам и нормам…

Корр.: То есть можно передать в любой сарай любому родственнику…

А. Жаров: Любому.

Корр.: Не имеющему вообще работы…

А. Жаров (одновременно): Понимаете…

Корр.: И пусть он на пособие живет.

А. Жаров: Например! Эта формулировка, «не допускается отказ в передаче»… то есть, если я – родственник, я имею право изгадить жизнь этому ребенку так, как я хочу. Хотя меня не было рядом с этим ребенком, я пришел вот сейчас, я пишу заявление «дайте мне ребенка». Любой родственник лучше, чем любой другой не родственник.

Корр.: То есть, строго говоря, если одинокая мама с ребенком сильно заболевает или умирает, то любой двоюродный дядя-алкаш, который вдруг решил опохмеляться как раз на детское пособие и ни разу в жизни не навещал маму, пока она воспитывала ребенка одна…

А. Жаров (подхватывает): Будет первым в очереди стоять!

Корр. (продолжает): …Он придет, возьмет этого ребенка и будет жить на его пособие.

А. Жаров: Ну, это мы в качестве плохих историй из регионов слышим постоянно, и наоборот – пытаются как-то с этим бороться, а бороться с этим тяжело.

Понимаете, в чём дело, я всегда привожу один и тот же простой пример: вы всегда эту кольчужку примеряйте на себя. Зачем вы описываете каких-то странных людей, с которыми вы никогда не встречались? Вот если в нашей, вашей, вот любого радиослушателя семье случится трагедия, куда попадут дети? Да никуда они не попадут, потому что тут же приедет брат, тут же приедет бабушка, тут же приедет двоюродная бабушка, подойдет подруга, сестра или еще кто-то – кто-то обязательно окажется с этими детьми.

Корр.: Да, практика показывает, что всё-таки в большинстве семей если ребенок по каким-то причинам остается один… более семидесяти процентов таких детей устраивается в семьи родственников или близких каких-то людей. То есть его забирают сразу.

А. Жаров: Да, в ситуации, когда трагически гибнут родители, обычно дети вообще не оказываются в поле зрения государственной системы в течении месяцев! Потому что большая семья отходит от шока (потерять двоих или даже одного трудоспособного члена – это целый шок) и поэтому несколько месяцев ребенка даже никак не оформляют, он продолжает жить у бабушки, у тети или еще как-то, никто не напрягается на эту тему. И дальше, потом уже, через органы опеки идет оформление какое-то. Это норма. Маленький человечек, оказавшийся в большой семье, которая его любит, в принципе до органов опеки доберется не скоро.

Корр.: А вот в случае, когда его уже никто не забрал, стоит ли считать, что у него есть такая же семья, как у тех детей, которых сразу же забрали? Видимо, ее уже нет.

А. Жаров: Ну, смотрите, если мы считаем ребенка ценностью (вот, не объектом, а субъектом, ценностью), тогда этот вопрос не встанет. Во-первых, должны прибежать те люди, для которых этот ребенок – ценность. Если они не прибежали – значит их нет. А мы всё описываем ситуацию, когда ребенок у нас почему-то вдруг (в безвоздушном пространстве он, видимо, жил до этого) оказался без попечения родителей. Ну на какой луне надо быть, чтобы не узнать, что твоя двоюродная сестра попала в аварию со смертельным исходом?

Корр.: Если двоюродная сестра об этом не знает – значит, они не общались.

А. Жаров: Разумеется.

Корр.: И в жизни ребенка эта двоюродная сестра никакого участия не принимала.

А. Жаров: Но по новому законопроекту она должна будет написать «отказивку», и только после этого ребенка будут пытаться устроить хоть в какую-нибудь семью. А до этого он прекрасно будет у нас находиться в доме ребенка и ждать… чего? Ведь в тот момент, когда ребенок остался один,, не пришла тут же через пять минут его родная тетя со словами: «Отдайте мне ребенка, я вот тут стою в очереди», – не пришла бабушка, которая говорит: «Давайте, я готова забрать», – не пришел троюродный дедушка… там, я не знаю, кто у него еще есть…

Корр.: Никто не пришел.

А. Жаров: Никто не пришел, но мы должны устроить так, чтобы он вылежал в больнице, в приюте, в детском доме какое-то количество времени, пока мы будем собираться справки от всех родственников, а до этого мы даже не будем показывать его никому.

Корр.: То есть тем детям, которые там сидят по заявлению, прибавятся те дети, которым органы опеки ищут родственников.

А. Жаров: Да. Причем, опять же, они как искать-то будут? По интернету? Через Вконтакте? Ну как? (Смеется). Ну никаких механизмов же нет юридических! Они могут направить запросы куда-то, на эти запросы кто-то им, там, в течение месяца как-то ответит.

Корр.: Да, в течение месяца они будут писать запрос, в течение месяца им будут отвечать, а еще будут пропускать сроки…

А. Жаров: Ну да, потому что их там «ты да я, да мы с тобой», как говорится, на всю деревню. И получим мы ребенка, который у нас полгодика просидит в детском доме.

Корр.: Это если повезет. Может быть и больше.

А. Жаров: Ну если повезет. Дорогие мои товарищи, ну куда это годится? Это вот кто написал? Это для чего написали? Это про детей? Это не про детей! И это я взял один маленький штришок из этого законопроекта, а можно читать буквально по каждому абзацу.

Корр.: Я уже читала отклики усыновителей, очень возмущенных тем, что в этом проекте их не считают родителями, не приравнивают к родителям. Это так?

А. Жаров: Да, это так, и, более того… Понимаете, в чём дело… Человечество прошло огромный путь, само по себе усыновление появилось много сотен лет назад, но наряду с усыновлением были всякие незаконнорожденные дети, сыны полка, всякие остальные штуки, которые в настоящий момент уже не существуют – они изжили себя. А наоборот, усыновление – оно через полное слияние с родительством, когда у нас была тайна усыновления… мы пришли на сегодняшний день к тому, что усыновление – это уже давно не такое действие, которое надо скрывать, но тем не менее, совершенно очевидно, что усыновление, в отличие от опеки – это принятие на себя полной ответственности за этого ребенка. И если мы вообще усыновителей ставим как какой-то второй сорт, говорим «вы не родители», а наоборот – выпячиваем опеку, тем более родственную (а это вот из этого законопроекта следует), то мы с вами получаем историю, что мы никак не можем заменить ребенку семью. Ну то есть получается, что усыновитель – какой-то вот второй сорт, получается, за ними какой-то дополнительный надзор нужен… над ними и так дополнительный надзор, дополнительный контроль, но они будут ходить, знаете, как с отметкой.

И просто убивается тайна усыновления на корню. Например, дети имеют право знать о месте жительства своих братьев и сестер. Хотя при усыновлении другой нормой Семейного кодекса прекращаются все правовые отношения между братьями и сёстрами (если усыновляется один брат или сестра), но вот тут пишется, что они имеют право знать о таких вещах. Тут вообще терминологически – за каждым поворотом…

Корр.: Получается много противоречий.

А. Жаров: Мягко говоря.

Корр.: Кстати, к вопросу о приоритете кровной семьи… Сейчас, насколько я знаю, по статистике заметная часть возвратов – это именно из-под родственной опеки, от бабушек.

А. Жаров: Да, так и есть. И эта ситуация не меняется и не изменится, боюсь, никогда. Потому что у нас в принципе устройство к бабушке считается хорошим устройством, а мне кажется, что оно где-то даже не в первой пятерке, если брать по категориям.

Корр.: Ну да, эта бабушка уже вырастила маму или папу этого ребенка…

А. Жаров: Ну, там ситуации разные бывают, но в первую очередь – да.

Корр.: Нет, понятно, когда родители погибли…

А. Жаров: А другое дело – когда спились и лишены родительских прав, и мы бабушке даем второй шанс: «Потренировалась – не получилось, ну давай еще одного!» И второй момент: когда мы ищем замещающую семью, мы наоборот, пытаемся вырвать из этого кольца, в котором он оказался – пьющих родителей (или наркоманов… ну, основа всё равно эта) – а здесь мы его заталкиваем обратно туда же, в то же самое кольцо.

Корр.: Он остается в той же среде.

А. Жаров: Абсолютно. В той же среде, в той же семье, иногда в той же квартире. Ну что это такое? И что мы меняем в жизни ребенка таким образом? Ничего, только выплаты от государства, ну и такой более-менее присмотр со стороны опеки, которая, опять же, руководствуется принципом «ну она же бабушка». И бабушка, которая считает, что она бабушка, она лучше знает. Большинство бабушек занимается сохранением детей до того момента, пока их мать или отец выйдут из того состояния в котором они находятся. И чаще всего не дожидаются, конечно…

Корр.: Потому что ребенок из трехлетнего карапуза становится тринадцатилетним нахальным подростком, а бабушке уже не слегка за пятьдесят лет, а за шестьдесят, и это всё становится очень сложно.

А. Жаров: Да. И подросток «выдает стране угля», мелкого но очень много, и поэтому старушка просто с этим не справляется. И дальше я считаю даже более правильным вернуть ребенка в детский дом в этой ситуации (потому что есть хоть какой-то шанс, что он найдет семью), чем продолжать вот эту вот историю с бабушкой, которая вообще не справляется с ребенком.

Корр.: Мне вот кажется правильнее было бы еще трехлетнего карапуза отдать гражданам, которые смогут справиться впоследствии и с тринадцатилетним нахальным подростком.

А. Жаров: А бабушка могла бы остаться прекрасной бабушкой – с выходными, блинчиками и плюшками, и всем остальным, и с пребыванием летом… Тоже, кстати говоря, никто ничем не хочет отрегулировать, а почему, собственно говоря, из-под опеки ребенка не дать кровной бабушке на лето, например? Или на месяц, или на два, или на две недели?

Корр.: Кстати, да, если опекун попробует это сделать…

А. Жаров: С него снимут скальп, а если он, так сказать, это не сделает, бабушка может ходить и требовать общения и устраивать другие выкрутасы различные… Тоже – «то красные бьют, то белые бьют, куда бежать?» Неизвестно. Поэтому ни на один из вопросов, которые, вот, мы можем поставить, это законопроект ответ не дает.

Еще очень странно, что до мельчайшей подробности описываются акты органов опеки и попечительства. Но это вообще задача для законодательного уровня министерства. Почему это на федеральном уровне законодательно регулируют? Министерство такие вещи должно решать, что там должно быть в акте, какую форму он должен иметь. А что, если у нас что-то изменится? Мы будем вносить изменения в Семейный кодекс? И вообще, ощущения юридической безграмотности лезет из каждой строчки. У меня большая надежда, что вот эта пачка законопроектов не пройдет.

Надо сказать, что надежда Антона Жарова оправдалась. Пакет законопроектов, предложенный группой Елены Мизулиной, был отклонен Государственной Думой. А законопроект Клышаса и Крашенинникова – отозван авторами накануне слушаний. И очень хочется надеяться, что при разработке следующих предложений, касающихся жизни детей, в первую очередь будут учитываться интересы ребенка.

А. Жаров: Ребенок хочет жить счастливо, быть здоровым и получить возможность для развития, получить достаточное образование для этого, не быть привлеченным к незаконному труду, военным конфликтам и так далее. Это всё – Конвенция о правах ребенка. Читайте, там всё это прописано. Вот на это имеет право маленький человек. И он имеет право не быть орудием в руках взрослых, выясняющих отношения (например, когда у нас спорят родители), он имеет право на нормальное развитие, а не на ситуации, когда он будет сидеть в организации для детей-сирот и ждать, пока найдутся какие-то родственники.