Согласно Конституции граждане России имеют право на бесплатную медицинскую помощь. Но, к сожалению, лечиться за государственный счет получается далеко не во всех случаях. По данным Счетной палаты, расходы на здравоохранение в России в настоящее время значительно ниже, чем во многих странах Европы и в США. Франция, например, тратит на защиту здоровья своих граждан в 3 раза больше, чем Россия.

При любом серьезном заболевании россияне чаще всего рассчитывают на свои материальные возможности. А если они ограничены? Как быть, например, родителям больного ребенка, если с учетом текущих цен на лекарства и медицинские приборы, их приобретение становится непосильной задачей? Что делать в этом случае?

ОСТРАЯ ТЕМА

От болезней, к сожалению, не застрахованы ни дети, ни взрослые. Но любой родитель знает, что, когда серьезно и долго болеет ребенок, семью ждут проблемы не только медицинского, но и финансового характера. Сегодня лечение многих детских заболеваний обходится родителям «в копеечку». И не всегда эта «копеечка» лежит в кармане.

Для Светланы из Омска жизнь превратилась в сущий кошмар, когда однажды с любимой дочкой случилось несчастье, и началась многолетняя борьба за ее здоровье.

Светлана: Настя родилась здоровым ребенком, и в 7 месяцев ей поставили три прививки…Через три часа после вакцинации у нее начался приступ, ее трясло, как на электрическом стуле, жуткое зрелище. После этого момента у нас приступы были каждые две недели на фоне высокой температуры, и это продолжалось порядка двух лет. В Омске мы перепробовали все препараты противоэпилептические, какие есть. Эффекта не было. Насте было 5 лет, мы лежали в ДГБ 3 в неврологии, и завотделением вызвала меня к себе в кабинет поговорить. И нам сказали, что, так как Настя не поддается терапии медикаментозной, и никакие препараты не помогают (а мы использовали уже всё, что есть), она неизлечимо больна, рожайте второго.

Как отреагирует любая мама, услышав такой безжалостный приговор из уст врача? Она не поверит. Не поверила и Светлана, начав самостоятельно искать выходы. Консультировалась у таких же товарищей по несчастью, покупала незарегистрированные лекарства, искала ответы на форумах.

Светлана: В 10 лет мы обратились к Мухину. Это известный врач, невролог-эпилептолог детский, знакомая мне посоветовала обратиться к нему: «Возможно, он поможет». И мы к нему в 13 году обратились, и он нам на консультации сказал, что есть подозрение на синдром Драве. Сдали в Москве генетические анализы, которые можно было сдать на тот момент, и у нас выявился синдром Драве, только не наследственное, а приобретенное.

Корр.: Светлана, первоначально вам поставили диагноз, эпилепсия, а сейчас совершенной другой, связанный с генетической патологией. Почему так получилось?

Светлана: Я не знаю. В Омске ставили – симптоматическая эпилепсия. Меня всё время смущал этот анализ, потому что я предполагаю если симптоматическая эпилепсия, должен быть какой-то симптом. А когда МРТ здорового ребенка, там всё нормально, ЭЭГ всегда без патологии, то тогда какая симптоматическая эпилепсия, я не могла понять.

Корр.: А как врачи это объясняли?

Светлана: Никак. Они говорят: «Сегодня нет эпилептической активности, а может быть, завтра она будет».

Корр.: Итак вам поставили синдром Драве. Дальше что?

Светлана: Нам подобрали терапию… И пять лет были без приступов.

Корр.: С этим новым диагнозом вы обращались к врачам в Омске?

Светлана: А у нас никто и не знал про него. Мы обращались в областную, к генетикам, но они тоже в первый раз слышали о синдроме Драве.

Корр.: Разводили руками, да?

Светлана: Там просто распечатали с «Яндекса» информацию о синдроме Драве и принесли. (Смеется). Я говорю: «Ну я это дома читала».

Корр.: То есть они вообще не слышали об этой форме патологии?

Светлана: Да, они не знали об этом.

Корр.: И что? Они сказали, что «мы не знаем, и идите дальше»?

Светлана: Они ничего не говорили. То есть ну вот узнали, что у нас синдром Драве: «Ну замечательно». Ребенку дали пожизненную инвалидность.

Болезнь Насти протекала циклично. Временные улучшения сменялись приступами, и девочка вновь попадала в больницы, в реанимацию. А для ее лечения постоянно требовались лекарства, медицинские приборы, проведение анализов. И перед Светланой все чаще вставал вопрос: где взять деньги?

Корр.: Светлана, что в настоящее время происходит с Настей? Каково развитие болезни?

Светлана: Как говорит невролог, сейчас спинной мозг не дружит с головным мозгом. И спинной мозг всё, что хочет, то и делает. У нее выкручены руки, пальцы она не разжимает в кулаках. Она сама не шевелится. И у нее нет сознания. То есть она меня слышит, она понимает, что это я, потому что когда ее кто-нибудь другой держит, она начинает тревожиться, выгибаться и так далее. Но она нас не видит, нет контакта с нами у нее.

Корр.: Ей необходимы медицинские приборы?

Светлана: Насте нужен отсасыватель хирургический, для того чтобы отсасывать мокроту из трахеостомы.

Корр.: Это предоставили врачи?

Светлана: Нет.

Корр.: А почему врачи не предоставили тяжелобольному ребенку?

Светлана: У врачей нет.

Корр.: Я всё-таки хочу понять позицию врачей. Вот они видят, что ребенок тяжело болен…

Светлана (перебивает): А вы знаете, как они говорят… «Ну вы же не одни такие, родители как-то находят выходы».

Корр.: То есть спасение утопающих – дело рук самих утопающих?

Светлана: Да. Конечно.

Корр.: И как же вы нашли специальный хирургический отсасыватель?

Светлана: У Насти стояла в больнице трахеостомическая трубка с манжетой. Это не давало ей разговаривать, на что я надеялась, и она у нас стояла долго, два месяца, хотя мне обещали поменять на трахеостомическую трубку без манжеты. На тот момент в Омске этих трубок не было. И лор так… как бы между прочим, сказала, что вы можете обратиться в «Радугу», чтобы приобрести эту трахеостомическую трубку.

Корр.: Подождите, я правильно понимаю: профессиональный врач городской больницы предлагает маме тяжелобольного ребенка обратиться, для того чтобы приобрести медицинское оборудование, к благотворительному центру?

Светлана: Да. Но она сказала: «Я вообще не должна вам об этом говорить». Это было вот так сказано. Но я ей благодарна, что сказала.

Корр.: Светлана, объясните мне, пожалуйста, почему благотворительный центр может приобретать медицинское оборудование, а специализированное медицинское учреждение не может?

Светлана: Ну я не знаю. Может, финансирование разное. Я за свой счет просто через «Радугу» купила трубку трахеостомическую ребенку без манжеты.

Корр.: Светлана, я правильно понимаю, что, в основном, все анализы медицинские, которые уточняли диагноз, лекарства, расходные материалы… в основном, платили вы?

Светлана: Да. Семья.

Корр.: Вам не предоставляли никаких возможностей получить это за счет государства?

Светлана: Нет. Это не входит в реестр бесплатных расходников.

Корр.: А кто вам это сказал?

Светлана: В паллиативной службе сказали, что это только на следующий год в планах ввести бесплатно детям таким расходные материалы.

Корр.: То есть, другими словами, родители должны сами обеспечивать своего тяжелобольного ребенка необходимыми…

Светлана: Всем сами, да.

Корр.: Теперь такой вопрос. Настя нуждается в специализированной медицинской кровати. Вы обращались за помощью в Министерство здравоохранения Омской области?

Светлана: Я туда приходила, спрашивала у них, есть ли возможность эту кровать дать нам на время. На что мне сказали, если в паллиативной службе кровати нет медицинской, то больше нигде нет. Но в паллиативной службе кровати не было. Я понимаю, что с нашего министерства здравоохранения (смеется) ничего не возьмешь. Вот и всё.

Корр.: А почему вы так считаете?

Светлана: Ну нету у них ничего, денег у них нет… Я так понимаю, никто не заинтересован помогать именно, вот направлять куда-то. Все родители сами до чего-то доходят. В общем, мы искали кровать и спросили в «Радуге» – и в «Радуге» есть. И супруг из хосписа привез кровать нам.

Корр.: Во временное пользование?

Светлана: Во временное, да. Вообще, я не знала, что фонды могут помогать вот так реально людям.

Корр.: Вы много денег уже потратили на лечение дочери?

Светлана: Много.

История Светланы и ее больной дочери, к сожалению, не единична. Купить дорогие препараты, медицинские приборы, провести дорогостоящие анализы не могут позволить себе многие семьи.

Болезнь ребенка – это всегда стрессовая ситуация, но если к этому добавляется еще и финансовый вопрос, то для родителей такие проблемы могут стать непреодолимой преградой. Вот что по этому поводу сказала нам кандидат медицинских наук, главный врач детского хосписа «Дом с маяком» Наталья Николаевна Савва.
Наталья Савва. Фото с сайта https://www.childrenshospice.ru/

Н. Савва: Вот это самое страшное, мне кажется: осознавать родителям, что, когда ты не можешь позволить себе препарат… и даже ты продашь квартиру, но всё равно ребенка не обеспечишь этим препаратом на всю жизнь. И видеть, что ты не можешь ничего добиться… у нас, например, очень многие родители… Вот есть такая спинальная мышечная атрофия. Во всём мире уже придумали для лечения препарат, причем это дети, которые раньше умирали в течение первых двух лет жизни, сейчас они могут не только не умирать за границей на этом препарате, а еще и ходить, дышать… ну быть вообще нормальными детьми. И там этот препарат… есть разные формы лекарств, придумано уже, какой-то препарат надо, там, раз в квартал колоть, а какая-то там есть одна инъекция (вот в Америке сейчас ее тоже уже зарегистрировали) – вообще одна на всю жизнь. И получается, что родители, они бегут из страны для того, чтобы всеми правдами и неправдами получить гражданство в других странах и чтобы всё-таки получить бесплатно препарат и дать возможность не умереть собственному ребенку.

Какой же выход из создавшегося положения для небогатых семей, которых, к несчастью, в России немало? Многие обращаются в благотворительные фонды, и они в определенных случаях могут взять на себя часть финансовых расходов.

Светлане помог местный благотворительный центр помощи детям «Радуга». Вначале больной девочке предоставили во временное пользование медицинский прибор и специальную кровать. А затем центр организовал сбор денег, собрав для Насти 127 тысяч рублей на приобретение медицинского отсасывателя и расходных материалов.

В разговоре с нами директор благотворительного центра «Радуга» Валерий Евстигнеев рассказал об особенностях благотворительной работы в регионе.

Корр.: Валерий Алексеевич, с какого года вы стали активно заниматься сбором благотворительных пожертвований на помощь детям?

В. Евстигнеев: Активно с 2002-2003 года,

Корр.: Я у вас прочитал на сайте, что вы собрали за эти годы более 300 миллионов рублей. Каким же образом собрали такие большие деньги?

В. Евстигнеев: Это небольшая сумма, на самом деле. 100 миллионов мы только привлекли на строительство хосписа. Чем больше показываешь свою прозрачность, тем больше люди понимают, верят, доверяют и участвуют. И мы первым делом что сделали? Мы стали размещать публично свои отчеты, всё показывали.

Корр.: Скажите, пожалуйста, ваша «Радуга» существует только на благотворительные пожертвования граждан или государство всё-таки оказывает вам поддержку?

 В. Евстигнеев: К сожалению, нет. Не оказывает.

Корр.: Уточните, пожалуйста. То есть государство – ни федеральные, ни местные власти вам не помогают?

В. Евстигнеев: Нет, субсидий никаких. Раз мы брали президентский грант на 5 миллионов, это у нас пошло на хоспис. И раз мы брали муниципальный грант, по-моему, 100 тысяч.

Корр.: Валерий Алексеевич, а почему? Если вы помогаете, почему же местные власти от вас отвернулись? В чём дело?

В. Евстигнеев: Нет, они не отвернулись. Они просто не поворачивались. Если я приходил к очень высоким чинам в правительство Омской области и мне говорили: «Валерий Алексеевич, на хрена нам ваша тема? От нее можно умереть или от инфаркта, или от онкологии».

Корр.: А вы с губернатором области разговаривали?

В. Евстигнеев: Разговаривал.

Корр.: И что, такая же реакция?

В. Евстигнеев: Губернатор говорил: «Валерий Алексеевич, я вас очень хорошо знаю, наслышан, но – ни копейки из бюджета. Единственное, что могу пообещать – не мешать».

Согласитесь, слышать такие фразы от разных чиновников нам не в диковинку. Неслучайно Счетная палата Российской Федерации недавно снова раскритиковала низкий уровень финансирования нашего здравоохранения. К примеру, даже небогатые Румыния и Бразилия тратят на лечение своих граждан больше бюджетных средств, чем Россия.

И разве это правильно, когда на лечение больных детей мы собираем всем миром? Конечно, хорошо, что наши люди милосердны и, выделяя из своих скромных кошельков по 100 и 500 рублей, умеют сострадать чужому несчастью. Но скажите, разве Конституция не гарантировала нам, гражданам Российской Федерации, право на бесплатное лечение?

Выступая в октябре в Госдуме, председатель Счетной палаты РФ Алексей Кудрин заявил, что структура расходов бюджета на ближайшие три года не изменится. Получается, государство пока не планирует увеличить расходы на лечение своих граждан. Видимо, многим россиянам остается по-прежнему уповать на собственные силы да благотворительную помощь.

Но и здесь не всё так просто. Согласно мировому рейтингу благотворительности Россия в настоящее время совсем не в лидерах. И это несмотря на растущее количество фондов в стране, постоянные сборы средств и крепнущее волонтерское движение. Как всё-таки наши сограждане относятся к призывам о помощи?

ПРОШУ СЛОВА!

Недавно популярный блогер Екатерина из Москвы обратилась к своим подписчикам за помощью. Для постоперационной реабилитации ее больного ребенка требовались деньги. Кто-то ее просьбу выполнил, а кто-то, критикуя женщину, ставил в укор Екатерине ее роскошную жизнь.

Мы решили разобраться в ситуации и провели опрос, чтобы понять, кто, как, кому и почему оказывает в России безвозмездную помощь. Его участниками стали обычные мужчины и женщины, которые единодушно согласились с тем, что благотворительность нужна, и поделились личным опытом.

Надежда: Я лично выступаю за «умную благотворительность». Гораздо эффективнее пожертвовать фонду, который не просто вылечит одного ребенка где-нибудь, например, за границей, а который построит такую больницу, в которой потом могут лечить всех больных детей. И это будет, во-первых, на территории России, во-вторых, это будет более эффективно.

Екатерина: Я с декабря прошлого года подписана на 11 фондов, и ежемесячно по вот этим несчастным 30 рублям у меня уходит. Я понимаю, что, в общем-то, этого недостаточно. Поэтому я делаю упор на то, чтобы больше работать, с тем, чтобы потом впоследствии больше помогать.

Артем: Это часть бытия. Так как мой бизнес связан с обучением людей оказанию первой помощи, иногда мы проводим бесплатное обучение для каких-то категорий, которые  не очень платежеспособные, те же детские фонды – воспитателей, которые работают с больными детьми. В общем, деятельностью такая благотворительность, не финансами.

Екатерина: Я пробовала по 5% от зарплаты отсылать в фонды разные, конкретно на счет родителя. Но на регулярной основе у меня, во-первых,  это не получалось делать. Не всегда ты можешь отдать эти деньги, когда допустим еле-еле сводишь концы с концами. Во-вторых, я очень долго не могла выбрать, потому что кажется, что помощь нужна всем, а на всех у тебя денег не хватит элементарно. Поэтому благотворительность – это для тех, у кого есть и ресурсы, и силы, и главное – желание в это всё вложиться.

Кирилл: Благотворительность нужна в любое время. Есть, возможно, какая-то надежда, что, если что-то случится, тоже помогут. Собственно, я занимаюсь благотворительностью в формате волонтерства и периодически делаю всякие адресные перечисления то через эсэмэс, то через карту на сайте. Чаще всего так.

Мария: Наверное, всё зависит от того, что мы вообще под ней подразумеваем. То, что касается стариков, тяжелобольных, несомненно, нужно. То, что реализуется взамен государственных программ, – всё-таки нет.

Давид: Если больной ребенок, либо человек стал калекой по какой-то причине, конечно, нужно помочь. Произошло то, что он не хотел. И в этом случае я всегда «за», возможность есть, то я всегда попытаюсь помочь.

Анна: Благотворительность, конечно, нужна вне зависимости от времени. Потому что это, скажем так, тот вид активности, который подтверждает, что мы еще люди.

Какой вывод можно сделать из услышанного? Россияне не стали черствее и готовы участвовать в благотворительности. Вот только не всегда, особенно у молодежи, есть возможность помогать постоянно. Да и зрелые люди по понятным причинам ограничиваются лишь небольшой суммой пожертвования.

К счастью, число благотворителей в России растет, и немалую роль в этом играют средства массовой информации. В ходе опроса мы поинтересовались отношением респондентов и к подобной деятельности СМИ.

Анна: Я думаю, что это нормально. Вопрос только… как задействованы каналы и насколько использование личной информации, фотографий (еще всегда делают такие «изумительные» фотографии, давящие на жалость) – насколько это тоже правильно. Потому что всё-таки благотворительность должна быть осознанной, а не на эмоциях, это однозначно.

Екатерина: Это некая манипуляция общественным мнением. Допустим, если они сотрудничают с каким-то очень известным фондом, не дают обратить внимание на маленький какой-нибудь фонд или сбор средств, которому как раз таки больше нужна была бы помощь.

Давид: Это плюс, но опять-таки же этим должны заниматься не телевидение, а правительство. То есть не себе в карман, а помогать своему народу. Не уводить эти деньги за границу.

Артем: Ну а почему нет? В чем здесь корень зла? Я считаю, что у каждого есть свои способы достижения цели, главное – что есть результат, а кто там что подумает – это дело лично каждого.

Кирилл: Я считаю, что это нормально, потому что можно очень быстро оповестить большое количество людей. Потому что чаще всего счет идет на дни, часы – очень сжатые сроки.

Екатерина: Если СМИ включаются в эту историю, они должны делать это грамотно. Прежде нужно объяснить людям, что можно делать, как можно делать, кому можно доверять, а кому нельзя доверять… Потом начинать уже какие-то более-менее серьезные акции по сбору денег.

Мария: Мне кажется, что вообще-то средства массовой информации – они должны как-то в стороне от этого находиться. С одной стороны – да, а как мы узнаем о фонде или о той проблеме, которая есть у конкретной семьи, если мы об этом не прочитаем и не увидим? С другой стороны, очень сильное все-таки влияние на аудиторию. У нас вот сейчас какая-то такая мода на эту самую благотворительность… Средства массовой информации – они, мне кажется, создают эти вот модные тенденции. Сейчас мода пройдет, тема какая-то другая появится, а проблемы у людей – они не уйдут.

Кстати о моде. Мы заметили, что всё чаще к благотворительности подключаются знаменитости и их поклонники. Известный исполнитель объявил субботник? Отлично, отправимся туда, будет что рассказать друзьям. Но станут ли участники подобных марафонов добрых дел заниматься благотворительностью дальше – большой вопрос. В том числе и потому, что в нашем обществе развивается скептическое отношение к безвозмездной помощи.

Историй, настораживающих потенциальных благотворителей, достаточно как в интернете, так и в СМИ. Вероятно, поэтому все наши респонденты так или иначе затронули тему недоверия, отвечая на вопрос: «Считаете ли вы полезной деятельность российских фондов?»

Мария: Мне категорически не нравится подход, потому что как только разовый взнос в этот фонд поступает, потом начинаются атаки со стороны фонда: «Давайте мы вам подключим автоматический платеж, вы будете ежемесячно переводить сумму, которую вы скажете». Это уже не добровольное пожертвование. Я не хочу. У меня нет возможности этим заниматься постоянно. Вот эти вот давления со стороны фонда… на мой взгляд, они отбивают вообще всякую охоту иметь с ними дело. Очень много таких мошеннических схем работает, поэтому тут уже не знаешь вообще, кому верить, кому не верить.

Надежда: Есть, конечно, фонды, что называется, «однодневки», которые созданы не из благих побуждений, а для каких-то личных, корыстных целей их учредителей. Людям действительно нужно быть очень аккуратными в выборе фондов и организаций, которым они помогают. Важно просто зайти на сайт и посмотреть отчет за предыдущий год, на что тратятся деньги.

Кирилл: Каждый фонд должен отчитываться по средствам, что они потратили и на кого. Многие этого не читают и просто привыкли не верить фондам, но помогают адресно.

Екатерина: Обманывают и люди, да, но почему-то вот когда отправляешь напрямую человеку, как-то в этом чувствуется больше личного участия. Больше надеешься на то, что они действительно дойдут человеку на дело.

Давид: Нужно просто объединить эти центры в один. И чтобы за этим смотрел какой-то один человек, но который будет к этому относиться как к своему детищу. Думать о других, как о себе.

Артем: У меня нет такого недоверия по умолчанию. Просто я, как человек сам пишущий тексты, в том числе и продающие, понимаю, когда человек пишет для того, чтобы просто нагнать волну эмоций и на эмоциях вынудить читателя что-то сделать. Какие-то сомнительные, на мой взгляд, вещи я просто проверяю. Если всё сходится – отлично. Если по-прежнему муть, я больше не трачу свое время, просто иду дальше.

Екатерина: Периодически всплывают такие фотографии, что ты думаешь: «Блин… где-то я уже это видела!» Именно поэтому информации должно быть больше: почему важно обращаться именно в фонды, какие-то проверенные большие центры, а не к отдельным волонтерам, к людям, которые в «Инстаграме» собирают деньги непонятно на кого.

Анна: Мне кажется, всё зависит от того, какой это фонд, кто этот фонд возглавляет. Всё равно тип личности накладывает свои отпечатки на вид деятельности. Я могу сказать только свое личное мнение. Как пример: девочке Лизе на операцию нужно полтора миллиона рублей. Собрали два. Что будет с оставшимися 500 тысяч? А они уже перечислены, не знаю, куда? В больницу девочке или родителям? Обратно забирать 500 тысяч? Я вот не вижу механизма, как это регулировать. А фонд – это организация, которая регулирует не просто на уровне, простите, эмоциональных сборов, а на уровне правильно организованной помощи. Поэтому я предпочитаю фонд.

По результатам опроса можно сделать вывод о том, что люди, хотя и подмечают объективные проблемы в сфере благотворительности и сетуют на мошенничество, всё же продолжают помогать нуждающимся. Мотив совершать добрые дела у каждого свой, но важно ли это сейчас, когда в мире еще полно тех, кому нужна помощь? Тем более теперь есть надежда, что им протянут руку.

Согласитесь, хорошее слово «благотворительность». Оно состоит из двух: «творить» и «благо». Возможно, именно творение благих, то есть, добрых дел, делает человека человеком, а значит – милосердным и гуманным. Нуждаются в добре и сострадании, в помощи взрослых не только больные ребятишки. Нуждаются в творении блага и те, кто сейчас живет в казенных детских учреждениях и мечтает обрести родителей. Об одном из таких «государственных» детей  мы вам сейчас расскажем.

ГДЕ ЖЕ ТЫ, МАМА?

Нашего нового подопечного зовут Виктор, ему 11. А живет он в Магаданской области, где мы с ним и познакомились.

Пока мы делали фотографии мальчика для будущей анкеты, любопытный Витя не упустил возможности поболтать.

Витя: А это камера или…

Корр.: Нет, это фотоаппарат.

Витя: А, я думал это телефон просто. Здесь кнопки, мне просто показалось то, что…

Корр.: Нет… смотри. Вот можно посмотреть то, что снято. Вот такой вот ты симпатичный парень.

Витя: У меня пробор есть.

Корр.: Ну что, снимем с пробором?

Витя: Ну, можно…

Корр.: Видно?

Витя: Угу! Прям волосы направо уложились!

Витька действительно красавец: у него обворожительная улыбка, задорная светлая челка и озорные серые глаза. В этом году мальчик перешел в пятый класс. Теперь у Вити много новых предметов, но на занятия математикой и русским языком он ходит с особым интересом. И даже если не всё получается, мальчик не отбрасывает книжки в сторону. К слову, учится он хорошо: на четверки и пятерки. А еще активному Виктору нравятся уроки физкультуры, да и после школы мальчик с удовольствием бежит на занятия в секции футбола.

Корр.: А в какой-нибудь кружок ты ходишь?

Витя: Да, на «Росток» и в спортзал.

Корр.: А в «Ростке» вы что делаете?

Витя: Мы делаем всякие поделки. Ну из бутылок, ткани, из картона, пластика.

Корр.: А тебе из чего больше всего нравится делать поделки?

Витя: Из бутылок.

Корр.: Что из них можно сделать?

Витя: Деда Мороза. Елку мы делали из бутылки.

Корр.: Здорово! Скажи, пожалуйста, вот если б ты поймал золотую рыбку, ты бы какое желание загадал?

Витя: Чтобы весь мир…дружили друг с другом.

Корр.: Какое хорошее желание! Скажи, пожалуйста, а друзья у тебя есть? Много?

Витя: Ну примерно… почти весь детский дом.

Корр.: Прям все друзья-друзья?

Витя: Ну есть настоящие друзья.

Корр.: А их много?

Витя: Ну… не очень.

Корр.: Ну это правильно, настоящих друзей много не бывает. А как ты думаешь, хороший друг – это какой?

Витя: Это который всегда помогает, никогда не обижает, любит помогать другим и никогда не предает друзей.

Корр.: А ты хороший друг?

Витя: Да.

Корр.: А скажи, пожалуйста, Вить, если бы ты смог путешествовать, ты бы куда поехал?

Витя: Я бы слетал в Сочи.

Корр.: А почему ты хочешь в Сочи? Ты слышал о нём что-нибудь?

Витя: Там тепло!

Корр.: А здесь у вас зимы, наверное, холодные?

Витя: Ну да.

Корр.: А вы зимой что делаете?

Витя: Мы зимой выходим гулять, катаемся, прыгаем, в догонялки играем. Прячемся под снегом.

Корр.: А ты какое время года больше любишь?

Витя: Лето. Летом мы едем на «Зеленый остров», и там есть футбольное поле, мы каждый день туда ходим.

Корр.: «Зеленый остров» – это лагерь, да?

Витя: Да.

До лета, конечно, еще далеко. И за это время в жизни Вити может многое измениться. Вдруг совсем скоро найдется семья, которая примет мальчика, как своего? Об этом мы побеседовали с воспитателем Вити, Ириной Троцкой.

И. Троцкая: Мы его называем «заоблачный мальчик»: очень любит мечтать. Вот он сядет на самоподготовке, глазки вверх и считает мух, пока все уроки не сделает. Ему поищите семью, чтобы там была очень добрая мама. Чтобы она говорила, какой он молодец, что: «Витенька, давай спустимся с небес, сделаем уроки, а потом будем мечтать». (Смеется). Ну и, соответственно, чтобы папа был примером для ребенка. Чтобы он смотрел на него и понимал, что нужно быть хорошим человеком, нужно жить по совести.

Витек у нас неплохой мальчик. Он не хулиган, не дерется. Он очень добрый. Никогда исподтишка не сделает гадость. Ни в коем случае не перечит воспитателю, не оговаривается со взрослыми, то есть, взрослых, старших детей он уважает. У него большие такие яркие глаза. Он когда провинится, я его ругаю, говорю: «Витя! Ну ты же понимаешь, что вот так нельзя делать! Нужно шапку на улице одевать!» – или еще что-то… он так вот шейку прижимает, глаза выпячивает и улыбается. Вот с этим его вообще невозможно ругать. Да, такой вот у нас ребенок.