Л. Муравин: Я с самого рождения пятнадцать лет был в детском доме. Поэтому какой-то опыт жизни у меня там есть, и могу, собственно, рассказать, что там реально происходит и не отображается в статистике. Каждый день для меня там был мукой, я постоянно был бунтарем, все время сопротивлялся, за что и получал. Потом, позже уже научился молчать и терпеть.

А терпеть было что. Вот, например, зимой, тех, кто провинился, голышом, в одних трусах выводили на снег и окунали. Это была точно не закалка, это было именно наказание. Летом, в принципе, тоже было чем заняться: представляем себе овраг, в овраге растет крапива… средний рост пятилетки, наверное, все знают, и средний рост крапивы, соответственно, тоже. Какой страх это был – это просто неописуемо. Нас туда толкали. Еще помню, как запихивали мою голову в стиральную машинку, и включали режим «Отжим». Я уже не помню, как это технически было возможно, потому что если дверца открыта, соответственно, «Отжим» не включается… ну неважно. Я запомнил те ощущения, когда барабан крутится, и у тебя двойной страх: что, во-первых, шумит и крутится, а во-вторых, сейчас дверца закроется, зальется вода и я утону. Такой уровень стресса, я, наверное, никогда не испытывал и навсегда это запомню.

После пяти лет меня отправили в другой детский дом, где воспитатели не прикладывали руку, а просто звали старшаков, закрывали в комнате для воспитательной беседы, но так, чтоб без следов. Когда мы подросли, мы очень сильно отрывались на воспитателях в связи с этим, и, в общем, начали нанимать уже воспитателей-мужчин… Прошу обратить внимание, что у нас был образцово-показательный детский дом. То есть мне вообще сложно представить, что происходит в глубинках, где вообще никак не контролируется. Хотя, в принципе, и у нас тоже ничего не проверялось. И все, что там происходило, оставалось внутри стен. Это к вопросу о том, где ребенку лучше – в семье или в детском доме. Вот.

Когда меня забрали, я очень долго адаптировался и наконец-то почувствовал, что я живу, а не существую. У меня прекрасная семья, сейчас нас девять человек, и нам всем очень, очень хорошо. Вы хотите спасти те единицы детей, которые пострадали от приемного родительства, и это очень, очень здорово повлияет впоследствии, потому что тысячи, тысячи детей останутся в интернате, в этом эпицентре ужаса и насилия. Всё. (Аплодисменты).