Подобные события происходят не так уж часто. Например, в 2016 году из более чем 430 тысяч детей, которые воспитывались в семьях опекунов и попечителей, кровным родителям были возвращены около 13 тысяч ребят. Причем 90 процентов таких возвратов было из-под родственной опеки и лишь каждый десятый – из семей посторонних граждан. Однако тема эта волнует многих опекунов.

За консультацией мы обратились к Татьяне Павловой, психологу, руководителю Службы помощи семье «Близкие люди».

Корр.: Как себя вести опекунам, у которых очень четкая перспектива, что детей придется передавать кровным родителям?

Т. Павлова: Ну, тут нет какой-то однозначной правильной позиции, потому что это ситуации всегда очень сложные, переживательные, трудные для опекунов. Первое, что бросается в глаза – я почему-то часто вижу, что еще на этапе выбора ребенка и знакомства с ним потенциальные опекуны как-то игнорируют тот факт, что у ребенка или мама, или папа находятся в местах лишения свободы, что они могут выйти… Кажется, что срок большой, ребенок маленький, это так далеко – ну, когда наступит, тогда и будем разбираться. (Смеется).

Конечно, не всегда такие родители приходят забирать детей, но, мне кажется, важно в самом начале понимать, что эта перспектива реальна. А это означает, что, по крайней мере, в их ситуации не может быть тайны с ребенком. Потому что бывает же и так, что, если ребенок маленький, ему ничего и не говорят про имеющуюся другую маму. И тогда для него становится каким-то двойным ударом, когда вдруг выясняется: не только есть другая мама, она еще и придет, заберет, страшная – ну, в общем, кошмар-кошмар. Здесь, конечно, важно и то, как сами приемные родители относятся к кровным. Бывают разные ситуации, и я иногда сталкивалась с тем, что принимающая семья как-то жалеет биологическую маму, говорит, что, например, она попала по глупости, или по молодости, или еще что-то у нее… Не хвалят, конечно, но…

Корр. (одновременно): Оправдывают.

Т. Павлова: Ну, как-то объясняют себе ее поступок, и, соответственно, не слишком порочат ее в глазах ребенка. А бывает, что наоборот – очень сильно настраивают, что она такая ужасная, плохая, совершила что-то страшное, и вообще ужасный человек… Причем детям, конечно, в этом случае очень сложно, особенно детям, которые имеют не самые плохие воспоминания о биологической семье. Возможно, мама была не самая лучшая, но если она его не била и как-то более-менее нормально к нему относилась, ребенок помнит, что мама была вроде ничего. Потом мама куда-то пропала, появилась вторая, и как-то в своей голове совместить, что хорошо, что плохо – довольно тяжело бывает. А еще потом вдруг выясняется, что она придет и заберет – ну вообще кошмар. Еще бывают ситуации, когда, например, родители выходят из тюрьмы и говорят ребенку: «Заберу», но фактически не забирают. То есть они обозначаются как-то, дергают опеку, иногда опекунов, но когда семья говорит: «Ну хорошо, давайте что-нибудь делайте реальное, давайте встретимся, давайте аккуратно как-то готовиться к передаче…» – возникают какие-то дополнительные требования. Ну, например, одна такая мама опекуну говорила: «Я к тебе в дом не пойду, ты мне ребенка приведи туда-то и туда-то, и я с ним погуляю. Ты мне должна». Вообще почему-то у таких биологических родителей какая-то идея нередко бывает, что опекун им обязан по гроб жизни. «Вот я тебе своего ребенка доверила, дала полюбить-повоспитывать, а теперь я же мать, я вернулась, все, верни мне ребенка – вынь да положь».

Что можно сделать, чтобы самому ребенку было не так страшно, если такая передача может быть произведена? Мне кажется, имеет смысл, во-первых, заранее к этому готовиться, понимать, когда этот момент может наступить. В первую очередь, готовиться самим родителям, вырабатывать какое-то отношение к этому, какую-то картинку в голове – а как это могло бы быть? Чтобы это не было, что ребенка просто, как чемодан, взяли, перенесли из одного места в другое: «Вот, теперь это твои родители, не получилось – теперь вот твои родители. Опять не получилось – идите вот туда». Неплохо получаются истории, когда родители приемные изначально нейтрально или не очень критично относятся к биологическим родственникам, когда на протяжении какого-то времени они пытаются поддерживать с ними отношения, и на той стороне встречают какой-то более-менее адекватный ответ, предсказуемый ответ. Когда они понимают, ради чего все это происходит: ну, например, одна из историй, когда приемная мама взяла ребенка-инвалида и общалась с биологической мамой (так случилось у них, что они стали общаться). И узнала, что это была очень молодая девушка, которая просто испугалась инвалидности ребенка, ее врачи отговорили, и она отказалась. И для приемной мамы, для этой опытной семьи было важно, чтобы все-таки эта маленькая семья воссоединилась, чтобы биологическая мама увидела, какая дочка у нее все-таки хорошая, что с ней что-то можно делать, что у нее есть динамика, что… ну, что можно с этим справляться. И она выступила такой вот родственной семьей, потихоньку-потихоньку ребенок был передан биологическим родителям. И, учитывая, что они поддерживают отношения, это не было травматично – ну, понятно, что переживали все, но не было такого вот разрыва.

В случае, когда появляется кто-то посторонний и начинает что-то требовать от приемных родителей, возникает понятное возмущение со стороны принимающей семьи, потому что опекуны помнят, в каком виде они ребенка получили, сколько усилий они затратили. Они видят, как ребенок переживает – особенно если дети помнят своих родителей и хотят с ними общаться, а родитель, например, обещает, но не выходит на контакт. Ну, в общем, это никак не способствует спокойствию в доме. И естественно, что возникает объективное желание защитить ребенка и не давать встречаться, как-то оградить от этого всего. Но здесь, мне кажется, очень сложно защитить так, как это представляется в голове: «Я вот вообще никому ничего не дам, я спрячусь и вообще не буду общаться». Чтобы в такой парадигме жить, единственный вариант, который нам позволяет закон, – это усыновление. Если ребенок не с этим статусом, то надо сразу понимать, что такого варианта нет. И что так или иначе какие-то отношения с родственниками выстраивать придется – ну, это некая данность. А вот как их выстраивать – уже вопрос технический.

По моему мнению, далеко не всегда полезно тесное общение с биологическими родственниками. Возможно, детям интересно… подростки часто проявляют такой активный интерес: где родственники, как они живут, как и что? Но часто этот интерес – такой… тревожный, беспокойный. Например, одна девочка все время пыталась навестить свою биологическую мать, лишенную родительских прав, несмотря на то, что она жила в семье своих дальних родственников, опекунов. И опекуны очень переживали, что она туда ходит. Они хотели ей запретить, потому что там опасно: мама наркозависимая, и непонятно, что может произойти… А самим им прийти туда было неприятно. Но начали выяснять, и стало понятно, что девочка ходит не столько потому, что она скучает, а потому что она вообще проверяет: мама жива или нет. То есть она считала, что отвечает за эту маму, она беспокоилась о ней. Ну, нормальное человеческое качество. Опекуны поняли это и взяли на себя эту обязанность. Дядя девочки ей сказал: «Хорошо, мы за тебя отвечаем и переживаем, что с тобой что-то там случится, поэтому я, как взрослый человек, как взрослый мужчина, буду туда приходить в такие-то дни и смотреть, в каком состоянии мама. Хотя мне, конечно, не очень хочется это делать, но я буду приходить. А если ты захочешь с ней встретиться, давай это организуем, но по-другому: или пусть она к нам приходит, или где-нибудь в нейтральном месте. Но так, чтобы я про это знал». И когда этот момент был урегулирован, ребенок успокоился, то есть девочка какое-то время проверяла еще, так ли это, а потом она перестала нервничать и смогла уже своей жизнью жить, поверив, что есть взрослые, которые этот груз с нее сняли.

В случае если у нас родственники сидят в тюрьме – здесь, на самом деле, сложнее, потому что очень часто, пока они там сидят, они пишут письма или пытаются связываться и раздавать обещания («как я тебя люблю, как мне здесь одиноко, какая ты моя кровиночка») и… ну, настраивают ребенка на то, что обязательно наступит такой счастливый для родителя момент, когда он выйдет из тюрьмы и ребенка заберет. К сожалению, очень небольшое количество мам по факту детей забирают, и, как правило, это мамы, у которых действительно что-то такое случилось в жизни, из-за чего они попали в места не столь отдаленные. Большая категория этих женщин и мужчин заканчивают свое общение именно вот так – разговорами. То есть они поговорили, им стало легче, они как-то совесть свою успокоили: «Ну я же что, я же ничего не могу сделать: у меня вот такая жизнь, и я не могу». А что с этим делать ребенку, что с этим делать опекуну – их, в общем, не очень волнует. Поэтому, на мой взгляд, здесь очень важна какая-то простроенная безопасность, важно первоначально выстроить коммуникацию через взрослого: чтобы это не были неконтролируемые контакты, когда вы не знаете, что говорят вашему ребенку, что ему обещают, как это все происходит.

Во-вторых, очень важно понимать, насколько этот взрослый вообще договороспособен – то есть, можно ли с ним вообще какие-то отношения выстраивать, потому что на момент попытки вернуть ребенка, возможно, потребуются какие-то доказательства для того, чтобы принимать решение: мы доверяем ему этого ребенка или не доверяем. И если мы ему не доверяем (не просто потому что «я не хочу отдавать, он такой плохой изначально»), то должны быть какие-то… ну, реальные вещи. Скажем, договоренности, которые вы пытались выполнить, но человек не пришел. Желательно для этого встречи, например, назначать с представителем опеки, например. Чтобы у вас были документы про то, что «вот, ну, смотрите: один раз договорились, чтобы папа пришел – я пришла сама, ребенка привела, он не пришел. Второй раз – не пришел». Чтобы не было голословного обвинения… Да и той стороне тоже чтобы было понятно, потому что они часто живут немножко в другой системе координат и не очень понимают, чего вы от них хотите. Вы хотите, чтобы что?.. (Смеется). Чтобы он как-то выполнял свои обязательства? Какие конкретно? Потому что часто это звучит просто, как «я отец» или «я мать» и всё. А что за этим стоит – ну, человек просто не думает об этом. Просто потому что он, может быть… ну, например, живет одним днем. Или просто ему обидно: «Как же так? Это мой ребенок, а она его у меня забрала». Хотя, вообще-то, опекун не забирает ребенка, опекун помогает ребенку, который уже попал в трудную ситуацию – во многом благодаря своим биологическим родителям, которые о нем не заботятся как следует.

Ну, вот такие какие-то вещи для безопасной передачи… В первую очередь, понимаем, для чего эта передача нужна, что она принесет ребенку, будет ли она полезна ребенку или она ему навредит, насколько мы можем понимать предсказуемость этой семьи и той ситуации, куда мы отдаем ребенка, или, возможно, будет достаточно для этой мамы то, что ей по силам – то, что она знает, что ее никто родительства не лишает, ребенок ее знает и помнит, но при этом есть некий ряд ограничений, которые в их общении присутствуют. Всегда это проще делать, когда ребенок постарше, когда с ним уже можно что-то обсуждать. Очень травматичны передачи, пока ребенок маленький. То есть только он оттает, сформирует привязанность, только-только начинает как-то по-человечески реабилитироваться, как вдруг нужно снова куда-то, в какую-то непредсказуемую ситуацию…

Иногда помогают, например, бабушки – но тоже не всегда, потому что и бабушки бывают разные. Если, например, сын или дочь сидит в тюрьме, по какой-то причине бабушка не может на себя оформить опеку, но она хочет поддерживать контакт… И бывает, что бабушке важно, чтобы ребенок не забыл свою маму, ее дочь. И здесь тоже нужно быть очень внимательным и деликатным, потому что, с одной стороны – да, если понятно, что дочь рано или поздно выйдет и ребенка заберет, это некоторый мостик: потихоньку-потихоньку потом ребенок перейдет. Но, с другой стороны, бывает часто, что бабушка не в силах сдержаться, что ей очень больно видеть, что вот они-то живут по-другому, и она настраивает ребенка против его приемной семьи. И здесь опекунам надо быть очень внимательными – вообще, при любом общении своих детей с кем бы то ни было. Что они говорят вашим детям? На пользу это или во вред?

У опекунов есть такое право – установление контакта определяется интересами ребенка. То есть хорошо бы так немножечко отстраниться, сесть и посмотреть: а что в интересах моего ребенка с учетом его перспективы? Вот, мы знаем, что этому ребенку… ну, например, через пять лет нужно будет встретиться со своей биологической матерью. Его биологическая мать имеет вот такие особенности: сидит вот по такой статье. Что-то мы про нее знаем. Мы сидим и думаем: что бы для него было полезно? Конечно, много опекунов скажут: «Полезно было бы вообще не встречаться, не знать и так далее». Ну, такая немножечко позиция по-человечески понятная, но, в целом, страусиная, потому что деться-то некуда… Что должен ребенок знать о том, как произошло? Что он должен знать про своих родственников? Как вообще мы себе представляем вот эту передачу? Где он может жить? Он должен тогда, получается, видеть иногда, скажем, фотографии, вспоминать про этого человека…

В общем, не должно это происходить как-то внезапно: «Хотите забрать – нате, забирайте». Так не делается. То есть, на мой взгляд, во всем нужна подготовка, четкое понимание на старте и рука на пульсе к моменту выхода родителей из тюрьмы, чтобы уже заново оценить ситуацию. Что произошло? В каком виде родитель к нам пришел? Чего он на самом деле хочет: денег, или ребенка, или, может быть, он приведет нам этого ребенка обратно? А зачем такие нервы, да? Может быть, родителю будет достаточно того, что остальные увидят, что он в порядке, а ребенком будет заниматься кто-то еще. Ну, в общем, вот так.

Да, еще не сказала важную вещь: иногда биологические родители рассматривают приемную семью как некую такую «камеру хранения». То есть они говорят: «Ну, я в детский дом ребенка могу сдать на время, пока у меня трудности в жизни, или вот в приемную семью». И как детский дом – такое место, которое предполагается, что никаких чувств никто не должен испытывать, так и вот эта семья – ну, им же там деньги платят, вот они поработали, что с ними разговаривать? Я ж такой вот… заказчик услуги. По факту это на самом деле не так. И, поскольку часто единственным, кто понимает, что не так, является как раз принимающая семья, важно, в общем… ну, какие-то зоны безопасности для себя простроить.

Корр.: Ну, все вышесказанное – по большей части, о тех родителях, которые сидят в тюрьме.

Т. Павлова: Да.

Корр.: Но есть еще ситуации, когда родители лишены родительских прав, не занимались ребенком, ребенка забрали в приемную семью, а потом вдруг по какому-то поводу… Бывает, что рождается второй ребенок, и тема материнского капитала всплывает, или просто кровные родители взялись за ум, решили забрать своих детей, то есть… Это не та ситуация, когда еще кандидат в опекуны мог предвидеть такое развитие событий. Да, он понимает, что ребенок – не сирота, но предполагается, что кровные родители ребенка много лет им не занимались, не интересовались, и, вроде бы, ничто не предвещает, что вдруг начнут интересоваться. Вот ребенок берется в приемную семью, а потом вдруг возникают родители, которые восстанавливаются в родительских правах. Эта ситуация отличается чем-то?

Т. Павлова (одновременно): Ну, она может быть не такая четкая, но по факту мы все равно понимаем, что, если ребенок под опекой, такая ситуация возможна. И мы не знаем, что придет в голову биологическому родителю. И то ли он пойдет восстанавливаться, то ли не пойдет восстанавливаться, то есть, ну… Предполагать мы можем все, что угодно, но понимать надо, что этот риск – достаточно серьезный. И родители, которые хотят застраховаться от этого, они просто идут и усыновляют ребенка. Если родитель не усыновляет по каким-то причинам (ну, например, статус ребенка – биологический родитель ограничен может быть в правах; или, может быть, по каким-то другим, материальным причинам – что, вот, надо лечить ребенка, помогать, а выплаты на опекаемого ребенка в этом помогают), он осознано делает этот выбор: риск раскрытия информации против вот такой формы, против денег. Как-то сильно кардинально, на мой взгляд, это не отличается. Точно так же мы смотрим, что в интересах, что нет, точно так же мы автоматом не идем и не передаем никого никуда, точно так же мы имеем право предпринимать шаги для безопасности нашей семьи и ребенка приемного в том числе… Но ситуации, на самом деле, бывают действительно очень разные, и надо понимать, что третья сторона в виде биологических родственников, она может быть не всегда явна, но она, тем не менее, всегда есть.

Корр.: Ну то есть фактически та же ситуация, но с большей неопределенностью?

Т. Павлова: Да. Но здесь можно в принципе интересоваться периодически ситуацией – и потом, опять же, ну не происходит автоматически передача, все равно же требуется согласие опекуна.

Корр.: Но мы знаем ситуации, когда суд по восстановлению в родительских правах проходит не только без участия, но и без ведома опекуна ребенка, и органы опеки просто ставили опекуна перед фактом: опека прекращается по причине того, что родители восстановились в родительских правах, вы больше не опекун, прав теперь никаких не имеете, верните ребенка родителям.

Т. Павлова (одновременно): Да, да, да. Ну, к сожалению, к этой ситуации невозможно подготовиться: разве что поговорить с биологическим родителем, который хочет забрать ребенка, и совместно попытаться как-то бережно отнестись к ребенку. Возможно, он не захочет отнестись бережно к опекуну, потому что этот родитель может быть разный, но, коль скоро он хочет забрать своего сына или свою дочь, на мой взгляд, если мы тоже как-то по-человечески отнесемся к этой ситуации и поймем, что… ну, по-разному бывает в жизни, и совместно будем договариваться о том, как это сделать, как потихоньку передавать ответственность, как потихоньку передавать полномочия, как сделать так, чтобы ребенка сильно не травмировать. Тогда возможно, пролонгированная какая-то это будет такая передача. Но она все равно болезненная, конечно же. Даже если ребенок жил у родственников где-то, и вдруг восстанавливаются его родители, все равно ему нужно достаточно большое время, чтобы привыкнуть обратно к своим близким. А уж если это люди совсем посторонние – конечно, тяжело.

И еще, что мне кажется очень важным – это то, что все-таки перемещения ребенка, на мой взгляд, не должно происходить автоматически, просто потому что кто-то пришел и заявил свои права. Потому что должны быть учтены интересы ребенка, и далеко не всегда возвращение в кровную семью в интересах ребенка. Нередки случаи, когда биологические родители долгое время не интересуются ребенком, когда объективных, казалось бы, нет причин. И часто бывает, что начинаются активные действия тогда, когда родители узнают, что… ну, например, можно получить материнский капитал, или доля в квартире есть, или еще что-то. Ну, то есть, интересует не сам ребенок, а какие-то имущественные вещи. И, на мой взгляд, это вообще никак не является в интересах ребенка. Как это можно учесть? С психологической точки зрения – я не знаю, мне кажется, это как-то юридический такой аспект.

По поводу юридического аспекта такой животрепещущей темы мы дополнительно проконсультировались с юристом Оксаной Хухлиной.

Корр.: Возврат ребенка из приемной семьи кровным родителям. Как это юридически выглядит? Что делать опекунам? Происходит ли это автоматически, независимо от воли и желания опекунов, или все-таки от них тоже что-то зависит?

О. Хухлина: Ну, вопрос такой, что, на мой взгляд, в этой теме не хватает нормативного регулирования, в первую очередь. Почему? Потому что… ну, по умолчанию, если у нас возникла тема опеки, значит, скорее всего, ребенок все-таки остался без попечения, то есть, с родителями что-то произошло, и нам требуется ребенка устроить в семью. Естественно, это устройство – оно происходит вполне себе официально, то есть уполномоченный орган проверяет, что действительно что-то случилось с родителями, действительно необходимо переустройство ребенка. Выносят распоряжение либо постановление, что ребенок остался без попечения родителей, и вот человек назначен его опекуном, он представляет интересы ребенка и его защищает. Безусловно, бывает так, что родители в итоге появляются в какой-то момент: это может быть мама, которая находилась в местах лишения свободы, и она освобождается; это могут быть родители, которые длительно лечились, и они в итоге излечились; или еще какие-то ситуации. Возникает вопрос: «Что делать?» Ну, если исходить из логики: поскольку у нас официальный орган оформил эту опеку, по идее, официальный же орган ее должен отменить. Следовательно, как представляется: мама или папа должны обратиться в органы опеки и сказать: «Вот, у нас теперь все хорошо, и мы хотим забрать своего ребенка и воспитывать». В принципе, имеют право: в Семейном кодексе Российской Федерации есть такое право у родителей – требовать возврата ребенка от любых лиц, самостоятельно его воспитывать, содержать и так далее. А дальше возникает вопрос, потому что у нас нигде в семейном законодательстве (ни в Семейном кодексе, ни в подзаконных актах) вот этот обратный процесс не урегулирован. Процесс передачи – да, он есть: собрали документы, вынесли распоряжение, передали ребенка в семью. Процесс обратный не описан нигде, и, исходя из этого, у нас получаются всякие сложности.

Сложности возникают и со стороны родителей, которым часто трудно доказать, что они могут воспитывать ребенка, поскольку нет никаких четких требований, что должен родитель принести в органы опеки, кроме своего заявления, чтобы ему вернули ребенка. С другой стороны, для опекунов это тоже непонятная ситуация: они назначены официально, они законные представители, и вполне возможно, что они готовы ребенка передать, но им бы тоже хотелось понимать, куда они возвращают этого ребенка, насколько ему там будет безопасно, и не получится ли у нас так, что сегодня мы ребенка вернем, а через некоторое время выяснится, что ему опять требуется повторное устройство. И, поскольку нормативного такого регулирования нет, у нас, соответственно, получается, в каждом регионе – кто во что горазд. Особенно это ярко видно с родителями, которые выходят из мест лишения свободы.

В некоторых регионах случается так, что просто в принудительном порядке отменяют, прекращают опеку, изымают ребенка из семьи и передают его кровной маме, фактически не проверив, может ли мама заниматься этим ребенком или не может, есть ли ей на что жить, что кушать, и так далее. Бывает такая промежуточная ситуация, когда ребенка вроде как не изымают, он остается в семье у опекуна, но прекращается выплата пособия. Ну, формально тоже правильно: вроде бы мама есть, мама обязана деньги платить – значит, как-то надо решать вопрос с алиментами. Или бывает третья ситуация, когда все остается, как есть. Мама вышла, например, из мест лишения свободы или полечилась где-то, где она лечилась; она благополучно живет себе где-то; ребенок благополучно живет под опекой… И тут единственный, наверное, правильный ход со стороны опекунов – это подождать полгода, чтобы были основания для ограничения или лишения мамы прав, и выходить в суд с иском уточнения правового положения ребенка. Соответственно, кто на какой орган опеки попадет… К сожалению, вот именно так вопрос и решается. Это первая история, чисто нормативная.

А вторая история связана с тем, что, если мы с вами предполагаем, что все-таки органы опеки добросовестны, при обращении туда кровных родителей инспекторы ООП проверили ситуацию, и на основании этой проверки решили, что, вроде бы, все более-менее в порядке, и в интересах ребенка можно его вернуть. Тогда эти инспекторы обращаются в ООП, на территории которого сейчас проживает ребенок, и сообщают, что так и так, надо отменять опеку, возвращать ребенка. Опять же, возникает вопрос: надо обязательно выяснить мнение ребенка. Потому что, по закону, если ребенок старше 10 лет, он обязательно должен согласие дать, если ребенок младше, все равно нужно выяснить, как он к этой ситуации относится. Отменили опеку – возникает вопрос, что у нас, к сожалению, практически нигде не урегулирована пошагово процедура передачи ребенка из одной семьи в другую, потому что единственное, что у нас в законе есть, это закон об исполнительном производстве, где написано, что если судебные приставы-исполнители исполняют какое-то требование по обеспечению общения либо по возврату ребенка, то обязательно судебный пристав должен действовать совместно с представителем органа опеки, при необходимости должен быть психолог детский или еще какой-то специалист помогающий. Вот это единственная норма во всем российском законодательстве вообще, которая есть. Хотя, на мой взгляд, имеет смысл, скажем, проводить  какую-то промежуточную процедуру, может быть… Особенно когда этот ребенок долго жил в семье: чтобы семьи пока как-то состыковаться между собой. Чтобы ребенок мог вспомнить, что у него родители были, как-то адаптироваться к этой ситуации и как-то спокойно, постепенно перейти из одной семьи в другую. Тут две такие, наверное, базовые проблемы, которые сейчас есть у нас.

Корр.: А ситуация, когда родители были лишены родительских прав, а потом вдруг по каким-то причинам взялись за ум, пошли в суд, восстановились в родительских правах…

О. Хухлина (одновременно): Угу.

Корр.: В этой  ситуации есть какое-то различие?

О. Хухлина: Процедурно, единственное отличие, которые здесь есть – это то, что, скорее всего, если родители все-таки до суда дошли и восстановились в правах, либо было отменено ограничение родительских прав, то это не будет сюрпризом для семьи опекуна. Потому что они по умолчанию должны быть привлечены в судебном процессе, как третье лицо. Они должны высказать свое мнение: обычно, суд запрашивает позицию того органа опеки, где проживает ребенок. То есть чисто процедурно это не сюрприз, что завтра к нам приходят на порог, с решением: «Вот, отдавайте ребенка». А во всем остальном, если, скажем, иск кровных родителей удовлетворяется – это, в общем, такая же неопределенность.

Потому что, опять же, непонятно, как давно находился ребенок в семье, сколько он не видел уже своих родителей? Как наиболее безболезненно ребенка из семьи в семью передать? Что делать, если, скажем, суд встал на сторону кровных родителей, и опекуны против? Или опекуны, может быть, не очень против, но категорически против ребенок. То есть очень много нюансов, которые, опять же, практически никак не урегулированы.

Тут еще есть одна такая интересная история, не связанная с восстановлением в родительских правах, когда из мест лишения свободы возвращаются (очень часто в последнее время это происходит), получив отсрочку исполнения наказания в связи с тем, что у них есть ребенок малолетний. И очень часто все участники процесса, включая органы опеки, прекрасно понимают, что родителю не нужен ребенок как таковой, он его не будет воспитывать, содержать, но ему нужно как факт – исполнить требования исполнительных органов о том, что должен быть ребенок. «И я тогда до 14 его лет буду на свободе. А если мне не удастся ребенка от опекуна забрать, то мне придется возвращаться обратно». Тоже такая в последнее время есть проблема, поэтому здесь, если мы говорим о восстановлении в родительских правах, либо отмене ограничений – ну, единственное, что было бы, конечно, хорошо – чтобы опекуны, насколько это возможно, участвовали в этих вот процессах по восстановлению в правах. И желательно, чтобы они имели доступ к квалифицированной юридической помощи, потому что такие дела по семейным спорам – они очень неоднозначные всегда. Очень большое влияние на судью оказывают свидетельские показания, личное присутствие опекуна, личное присутствие ребенка (если он уже достиг определенного возраста, конечно). То есть очень много таких нюансов, которые дистанционно очень сложно решить. А у нас, к сожалению, часто так бывает, что именно такие вопросы решаются дистанционно. То есть кровные родители живут в одной стороне нашей родины, а ребенок под опекой совсем в другом месте находится. Очень часто суду бывает сложно принять решение, и он вынужден ориентироваться на какие-то документы, на бумаги.

Корр.: Мы знаем и случаи, когда опекуна не уведомляли о том, что кровные родители ребенка восстанавливаются в родительских правах.

О. Хухлина: Да, такое бывает. Здесь недоработка судов. К сожалению, у нас в стране на опекунов, помимо собственных непосредственных полномочий (связанных с ребенком, с его воспитанием, содержанием и так далее), накладывается довольно большой объем сопутствующих полномочий: отслеживать ситуацию с кровными родственниками и разруливать ситуацию с теми, кто хочет общаться с ребенком, когда не всегда это в интересах ребенка. В том числе вот отслеживать ситуацию: освободилась мама или не освободилась, подала она иск в суд или не подала. К сожалению, да, такие недоработки тоже случаются, хотя, по идее, если строго следовать Гражданскому процессуальному кодексу РФ, суд обязан уведомлять все заинтересованные стороны о том, что такая ситуация происходит.

Корр.: А в качестве кого опекун может участвовать в суде по восстановлению кровных родителей в родительских правах?

О. Хухлина: Обычно это третье лицо, то есть это лицо, которое может заявлять самостоятельные требования, как представитель ребенка; заинтересованное лицо. В некоторых случаях суды идут на такую ситуацию, что заменяют ответчика – тогда опекун может выступать ответчиком. На мой взгляд, это не очень корректно, но я знаю случаи, когда суды такую вот ситуацию тоже пытаются установить.

Корр.: А что лучше для опекуна? Если, например, он считает, что не в интересах ребенка возвращение в кровную семью?

О. Хухлина: Мне кажется, здесь все-таки статус заинтересованного лица более правильный, чем статус ответчика. Думаю, здесь ответчиком все-таки должны быть органы опеки, которые контролируют эту ситуацию. Ну и в качестве рекомендации – насколько это возможно лично поучаствовать в процессе… Пообщаться и со своим органом опеки на предмет подготовки рекомендаций, заключения; спросить, может быть, психологов, если семья на сопровождении состоит, о том, что происходило с ребенком, какова ситуация, насколько может повлиять на ребенка возвращение к кровным родителям. И, конечно, контактировать с органом опеки со стороны родителей, который тоже будет давать свое заключение.