Прежде всего, мы хотим поздравить вас с Новым, уже наступившим, 2015-м годом. Пусть он будет добрым и к вам, и к вашим близким! А еще – светлым и радостным, таким же, как другой январский праздник – Рождество!

Наши постоянные радиослушатели, возможно,  уже привыкли к тому, что в первые дни нового года мы обязательно рассказываем вам какую-то рождественскую историю. Вот и сегодня Ольга Резюкова продолжит эту славную традицию…

ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ТАНГО ЛЮБВИ

(Фоном звучит вступление к «Либертанго» Астора Пьяццолы )

ПРОЛОГ

Работать над этой историей мы начали еще летом. А получилось все случайно. Будучи в Симферополе, я встретилась с одной приемной мамой – Ириной Кожухаровой. Эта необыкновенная женщина приняла в семью первых детей еще 25 лет назад. Вырастали одни, на смену им приходили другие… В результате уже 24 (!) бывших детдомовца называют Ирину мамой.

Встретились мы ближе к вечеру, а когда беседа завершилась, Ирина вызвалась показать мне город, который, как часто бывает в командировках, я толком и не видела. Когда прогулка подходила к концу, и мы начали прощаться, Ирина сказала, что довольно часто бывает в Москве. Там, мол, живет одна из приемных дочерей. На вопрос «Где дочь работает или учится?» Ирина скромно ответила: «Она музыкант».

И тут я поняла, почему мне так знакома эта фамилия. Выступления Вероники Кожухаровой, виртуозно играющей на саксофоне, я не раз видела по телевизору. Слышала и о том, что какое-то время она жила в детском доме – до тех пор, пока добрые люди не взяли ее в семью…

Во время прогулки по Симферополю диктофон у меня был выключен. Пришлось опять включить:

Ирина: Это одна из моих первых приемных дочерей. У нас есть Вероника Кожухарова-младшая, из последней пятерки, вот. А эта – из первой пятерки.

Корр.: Это та самая Вика, про которую вы мне рассказывали…

Ирина (одновременно): Та самая Вика, про которую я уже вам говорила. Это тот самый случай, когда ребенок - целеустремленный, трудолюбивый, очень хорошо знающий, что ему в жизни надо. Сто процентов успеха!

Корр.: Мама гордится дочерью?

Ирина: Конечно! А как иначе? Мама просто дочь очень любит… Гордится – это уже, как бы, другой вопрос. Но приятно, очень приятно, когда человек достигает всего, чего он хочет.

Корр.: Ну, в общем-то, вы в этом тоже поучаствовали…

Ирина: Ну, естественно. Во всяком случае, в организации первоначального обучения – однозначно, ну и вообще… Я всегда говорю, что у нас была с ней трудная адаптация друг к другу. Но получилось на 100 процентов. На 150… На 148!

Корр.: Да?

Ирина (со смехом): Да!

Корр.: А о каком проекте с Чулпан Хаматовой вы говорили?

Ирина: Это проект по произведениям Марины Цветаевой и Беллы Ахмадулиной, называется «Час, когда в души идешь – как в руки!» В проекте участвуют три человека – Вероника, Чулпан Хаматова и Полина Кондраткова, пианистка. Они уже объездили полстраны, были и в Лондоне, в Прибалтике были… Большая география гастролей. Мне нравится, что в этом проекте… Это такой сугубо высококультурный проект. То есть, он призван поднять из душ людей самое чистое, самое светлое, что у них есть…

Корр.: А в Москве девушки выступают?

Ирина: Да. Выступают. Вот в «Современнике» они выступали с этим спектаклем. Хотя… Это не спектакль, не концерт, там музыка и слово переплетены…Они сами не могут определить жанр

Корр.: Здорово! Это очень важно, и вы мне так это… мимоходом. Чуть не ушли, не сказав о Веронике. Хорошо, что я с вами гулять пошла…

Ирина (смеется): Ну… (шум шагов)

Корр.: А я еще… Вот слышу два имени с одной фамилией, но не соединяю их…

Ирина: Да?

Корр.: Да.

Ирина: Но она… Это чисто приемный ребенок, просто при получении паспорта она изменила фамилию, поменяла на нашу.

Корр.: То есть, по своему желанию?

Ирина: Да, по своему желанию. У нее на самом деле… как бы… она не усыновленная…

Корр.: Ну понятно.

Ирина: Причем, на первый курс училища Гнесиных… Вика была вынуждена поступать еще со своей прежней фамилией. На втором курсе она поменяла фамилию на нашу. Хотя выступала всегда, еще со школьных лет, под нашей фамилией.

Корр. (одновременно): Теперь она вашу фамилию прославила… (смеется)

Ирина: Ну да, это так…(смеется вместе с корр.)

ЧАСТЬ I. «Все мы родом из детства»

(Звучит фрагмент из «Либертанго» Астора Пьяццолы в исполнении Вероники Кожухаровой)

Конечно, нам захотелось пригласить Веронику Кожухарову в гости. Но плотный график ее гастролей все время мешал это сделать. Прошел не один месяц, прежде чем знаменитая саксофонистка появилась в нашей студии.

Корр.: У нас в гостях – известный музыкант, лауреат международных конкурсов Вероника Кожухарова. Вероника, здравствуйте!

В. Кожухарова: Здравствуйте!

Корр.: Спасибо, что вы к нам пришли. Ну, я думаю, сейчас мы немножко с вами поговорим.

Вероника: Хорошо.

Корр.: Все мы родом из детства, да?

Вероника: Да, конечно.

Корр.: В связи с этим вопрос: с какого возраста вы себя помните?

Вероника: С трех лет я уже очень хорошо себя помню. Как бы это странно ни прозвучало, наверное, какой-то более сознательный такой вот возраст уже был. Была такая ситуация, которая меня вынудила, видимо, стать такой. Нас с братом выкинули на улицу, это сделала женщина, наша биологическая мать. У меня до сих пор стоит перед глазами эта картина: вот мы на улице, вот мы лежим, вот у меня брат. И когда я поняла, что… ну, в общем, что еще есть мой брат, который младше меня, и какое-то вот было ощущение, что я ответственна за него, что кроме меня у него больше никого нет… Вот это абсолютное чувство, которое меня посетило. Ну, может быть, не три года мне тогда было, а три с половиной, три и семь, но точно – еще до четырех лет.

Корр.: А в каком возрасте вы попали в семью Кожухаровых?

Вероника: Это был август, я помню. Конец августа. Может быть, семь лет.  Да, семь. Мама сразу записала меня в первый класс.

Корр.: Угу. Ну, а, возвращаясь назад, вы помните жизнь до..?

Вероника: До семьи.

Корр.: Да, до семьи. Что-то вспоминается, или вообще вы стерли все это из своей памяти?

Вероника: Если и вспоминается, то крайне редко. С учетом того, что огромное количество лет прошло и… Наверное, вспоминают в основном те дети, которые не могут простить. Которые не могут понять и принять ту ситуацию, что с ними это когда-то случилось.

Корр.: А вы?

Вероника: Мне как-то в этом плане и проще, и сложнее, потому что я такой человек, что… Ну, если очень-очень больно, я не собираюсь говорить об этом. Во всяком случае, тогда, в семь лет, я была крайне негативно к настроена к тому, чтобы об этом говорить… и, в общем, с некоей агрессией относилась к подобным разговорам. Наверное, потому, что это все было… ммм… по живому. Непонятно: почему так, почему со мной?.. Безусловно, как у любого живого человека, возникали эти вопросы: «почему я?», «в чем моя вина?», «что пошло не так?» и так далее. Вообще, когда я находилась в детском доме, у меня было очень много вопросов – миллион! И практически ни одного ответа. Собственно, лет в шесть, наверное, или даже в пять, я просто поняла, что это какой-то замкнутый круг. Я так могу до бесконечности… И, наблюдая за другими детьми, я видела, что они это как-то утририруют. Таким образом они пытались вызвать какую-то жалость, чтобы их забрали в семью. Как, знаете… Некое такое отчаяние детское. Но это я поняла, позже, лет в 15-16. А в пять мне казалось, что они такие все слабаки… Ну зачем, зачем вызывать к себе жалость? И у меня постоянно шла агрессия по отношению к этим детям, желание крикнуть им: «Вы же тоже люди!»… У меня всегда это было, с детства: «Мы же тоже люди! Ну и что, что нас оскорбляют, унижают?..» Не знаю, я всегда верила, что это надо просто пережить. Я не знаю, почему. Вот. И… Ну, агрессия, конечно, была. Я никогда не любила и, собственно, до сих пор не люблю, вызывать какую-либо жалость к себе. И неважно, даже если наступил такой момент, когда уже, там, «караул!» и действительно надо попросить кого-то о помощи… Но вот у меня – нет! Есть такое: «Нет. Сама. Значит, так надо. Значит, надо мне это пройти. Для чего – я потом разберусь». Ну, то есть, у меня вот такое. «Потом я пойму когда-нибудь». Ну… пока это так.

Корр.: А вы помните тот день, когда вы в первый раз маму увидели?

Вероника: Да, помню. Более того…Ну, я говорю, что находилась среди детей, многие из которых мечтали, чтобы их забрали в семью. Эти дети любой ценой добивались того, чтобы на них обратили внимание. Еще раз повторяю: это некое отчаяние детское. Мол, заберите, как угодно, я вам готов лгать, я могу… целовать вам руки, я готов все, что угодно — хотите, спрыгну с крыши... Ну, вот, какое-то абсолютное такое отчаяние. «Только возьмите!» Еще раз повторю, что меня это крайне унижало... почему-то. И я поняла, что никогда не буду так унижаться, что бы там ни произошло… И никогда не буду обещать того, что я изначально не смогу выполнить. Я очень не любила лгать. Вот. Прежде всего, себе. Для меня слово «обещаю» – это, наверное, где-то созвучно слову «клянусь». Это очень серьезное слово для меня, и поэтому я его очень редко произношу. Потому что понимаю: если уж его сказала, то надо обязательно выполнить. Поэтому  обещать, что «я буду хорошей, послушной» и так далее… Естественно, я этого не говорила. Более того, я даже не хотела, чтобы меня забрали. Ну как-то вот... невольно какую-то ответственность чувствовала, что вот меня забрали в надежде, что я буду хорошо себя вести. Как-то так вот.

Корр.: Так. И вдруг? И вдруг, за вами приходят…

Вероника: Вдруг за мной приходят. Я была очень равнодушна, достаточно равнодушна. То есть, как? Это внешне я была равнодушна, а на самом деле, внутренне, у меня был панический страх. Я не знала, что это за люди, что это за человек, вообще, что меня ждет. Тут-то уже как-то… все привычно. В детском доме ты со всеми знаком и тебя все знают — дети,  воспитатели... И ты знаешь: в случае, если ты сделаешь то-то, понесешь  наказание такое-то… А если скажешь то-то, значит, ответишь за это, и так далее. Ну, в общем, уже я была, как бы, в своей тарелке. Когда же пришел, вот, новый человек в лице моей мамы, мне было… Ну, я помню просто, мне было очень страшно. Я не понимала, куда меня везут, зачем меня везут, кому это надо? Я же… Ну как? Я не считаю, что была плохим ребенком, но мне это внушили. Опять же, повторюсь, я очень не люблю вранье, ложь. Я этого очень много видела у взрослых, какое-то невероятное количество. Я это слышала, видела, это нагло было, врали прямо при нас, врали в глаза тем людям, которые к нам приходили. Тогда не было такого понятия - «спонсоры», было слово… шефы.

Корр. (одновременно): Шефы.

Вероника: Шефы, да. И я видела эту группу шефов, и я понимала, что они какие-то светлые люди. Не знаю, почему. Просто светлые. И что они.. ну, во всяком случае, я чувствую это, что они хотят… добра. Один случай мне запомнился на всю жизнь. Тогда я очень хотела спортивный костюм -  не конфеты, не что-то другое, а именно о спортивных костюмах мы мечтали. Потому что стояла осень, даже ближе к зиме… А мы ходили в очень тонких пальто и в одних колготках. Не в капроновых, конечно, но…

Корр. (одновременно): Вы мерзли?

Вероника: Да, мы просто мерзли. И когда я увидела, что шефы принесли такие… теплые, не помню, какой материал был, спортивные костюмы… я была счастлива. К сожалению, моя мечта тогда не исполнилась… Я имею в виду, что все эти костюмы, которые привезли, нам никто не дал. Их унесли на склад и… все. И вот тут во мне заговорил мой бунтарский дух! Я поняла, что так просто я это не могу оставить. И пошла к нашему завхозу. Пошла, можно сказать, с вызовом на какую-то войну, ну, то есть, у меня вот такой,  агрессивный настрой.

Корр.: Ну, это же борьба за справедливость…

Вероника (одновременно): Может быть. Да, борьба такая, за справедливость. Это самое главное для меня было. Вот. Я пришла и спросила: «А где наши костюмы?» На что, удивленно посмотрев на меня, эта женщина говорит: «Костюмы? Какие костюмы?! Забудь!» Я говорю: «Но мы мерзнем! Это нам привезли костюмы!» – «Нет. Это не вам… Вот кто вы такие?» Она на меня посмотрела и говорит: «Вы – никто. Вот вы как родились… на помойке, там вы и умрете. А это – нормальным детям привезли», – стала она мне объяснять. Я говорю: «А нормальным – это каким?» – «Тем, которые в семьях! Вот внучке моей, например, племяннику…» Объяснить вам те чувства, которые я тогда испытывала, очень сложно.

Корр.: Я догадываюсь…

Вероника: Помню, что это был такой, знаете, шок… И какой-то крик, только внутри, о том, что… ну, я не хуже, это точно! То есть, «Вы меня не сломаете, вы мне не докажете, что я хуже, чем ваша внучка, там, или, там, племянник, или еще кто-то». Вот. А что, может быть даже, я лучше. Просто мне не дают возможности это проявить. Раз со мной так общаются… А я не переношу лжи, не переношу насилия, и всегда боролась с этим. Чем, собственно, и мешала этим воспитателям, потому что… Ну как сказать? Я не была такой, как все. Меня невозможно было напугать. Вот. Очень много меня наказывали физически, то есть,  избивали тоже… Это все было, такое насилие физическое. Для того, чтобы… они хотели, чтоб я прекратила говорить, чтобы я замолчала наконец-то. И была как все. Но я не могла быть как все. И я понимала, что, может быть, я и не выживу, потому что действительно были очень серьезные наказания… то есть, меня очень сильно били, избивали… Однако я понимала, что…жизнь отдам, но не буду как все. Вот откуда это? Я не знаю, видимо, от природы…И я понимала, что не буду молчать. И когда приедут шефы, я буду говорить им о том, что… здесь плохо, что этого и этого нам не дали, потому что, нам говорят, мы такие-то и такие… Знаете, это тоже, может быть, было у меня от отчаяния. Потому что я понимала, что шефы просто… не знают, что здесь происходит. Потому что когда люди приезжают с таким вот порывом, с такими глазами, с такой добротой, которую я ощущала как ребенок, находившийся  там… Ну не может быть, чтобы они знали и при этом тоже ну… так… лгали. То есть, делали вид, что они этого не знают. И мне тогда такая мысль в голову пришла, что, быть может, им просто никто не рассказывает… что происходит, когда они уезжают. И вот почему-то я, такая дерзкая, взяла на себя эту миссию – рассказывать шефам всю правду. Причем делала это прямо перед воспитателями…

Корр.: А потом вас наказывали...

Вероника: Да, меня очень сильно били. Потому что хотели, чтобы я замолчала, и чтобы ничего не рассказывала. Но я… Это был, знаете, такой протест. Потому что, если я вижу, что взрослые люди так нагло врут, почему я не могу говорить? Почему я должна молчать?  Извините, что я долгую такую историю рассказала. Это просто на вопрос, какая я была…Почему я не хотела идти, в семью, понимаете? Потому что если меня где-то и надломили в детстве, то только в том, что мне внушили, что я плохая. Ну, плохая в смысле поведения.

Корр.: Понятно.

Вероника: Вот. И я как-то не хотела обременять этим человека, который добрый, который светлый…То есть, женщину, которая потом, как вы поняли, стала моей матерью… Ну, вот… И у меня, скажем так, репутация некая сложилась в этом детском доме. Мама мне рассказывала, что ее даже отговаривали меня брать. Ей, в общем-то, было все равно, кого брать, она просто очень хотела взять семью, то есть брата и сестру или сестер, чтобы их не разлучали... А мы как раз были с братом, вдвоем. Ну так вот. Мама пришла к директору, и та сказала, что ни в коем случае не берите эту девочку, потому что она – очень трудный ребенок, с ней вообще практически невозможно справиться, она такая дикарка, и так далее… Ну, как-то так достаточно уклончиво, как мне об этом мама рассказывала… ей сказали что, вот… «Ну, если вы поладите, то все, может быть, будет хорошо, но если вы не поладите, то все будет очень-очень плохо».

Корр.: Ну, то есть, мы вас предупредили, да?

Вероника: Ну да! То есть, мы вас предупредили, чтобы не было потом…

Корр. (подсказывает): Претензий.

Вероника: … Кого вы мне дали, кого вы мне, там, порекомендовали…

Корр. (одновременно): Подсунули.

Вероника: Подсунули, да. Опять же, повторюсь, я не хотела уходить. У меня не было такого, знаете, какой-то эйфории насчет того что, вот меня отсюда заберут, и все… И будет такая жизнь в шоколаде. Она априори не могла быть в шоколаде, потому что я уже достаточно много испытала…находясь там, в этом кошмарном учреждении.

Корр.: Ну а вот хотя бы просто… избавление от этого учреждения, от этих воспитателей жестоких, нет?

Вероника (перебивает): Вы знаете, это сродни… тюремному заключению. Причем не по справедливости, а просто потому, что так решил суд. Не секрет, что судебные ошибки случаются и (вздыхает)  у нас есть люди, которые сидят в тюрьмах ни за что.

Корр.: Ну да, да.

Вероника: Но… Взрослый, он понимает, что, да, вот такая жизнь несправедливая… Ребенок-то не понимает. Грубо говоря, он тоже попадает в некую тюрьму, и приходит вот это вот… понимание, что на свете есть несправедливость… «Как же так? Я ни в чем не виноват, я ничего еще не успел сделать в этой жизни, чтобы сюда вообще попасть…» Э-э-э… Ну, так сложилось… Я не знаю… Судьба. И вот ты уже там. Тебя бьют. Ни за что, опять же. И самое ужасное, что этот человек, который таким образом выплеснул свою агрессию на тебя, на маленького ребенка… он останется безнаказанным. То есть, что бы он с тобой ни сделал, никакого наказания он не понесет. Вот. Помимо всего этого, понимаете, приветствуется ложь. Когда дети начинают врать, за это поощряют. Как и за нытье, когда дети начинают, вот это вот,: «Ы-ы! Я, сирота, пожалейте!» Понимаете, вот это вот все тоже приветствуется там, этими воспитателями… Но абсолютно не приветствуется борьба за правду, стремление к справедливости. Там начинается ломка. И даже если ребенок и пришел с таким вот намерением, чтобы было все справедливо… Его быстро ломали.  Понимаете, надо быть действительно достаточно сильным… Видимо, надо родиться таким, потому что стать невозможно таким вот сильным… Опять же, мы понимаем, что нет ни мамы, ни папы, там, к кому я подошел бы и сказал: «Знаешь, мне очень плохо. Потому что… не знаю… условно говоря, вот эта женщина или, там, мужчина… они поступили неправильно». Ребенок находится в учреждении, и ему не к кому обратиться вообще. Единственный, к кому он может обратиться – к самому себе. И у самого себя искать защиту. И самого как-то вот… Ну, вот, против всех, если хотите. Я и сейчас повторю, стать таким невозможно, таким нужно, вероятно, родиться. Потому что я видела прекрасных детей, которые со мной были в группе… и в группах помладше, но которые просто ломались… А потом начинается самый ужас. Потому что ребенок вырастает… Это, знаете, у него уже в крови – врать и так далее. Я просто все веду к тому, что мне было очень сложно понять… когда я находилась в семье, первые, там, полгода.. что мама, оказывается, говорит правду, что она меня любит… Что, оказывается, это не просто какая-то игра или обман. Да, со мной было очень сложно, потому что я никому не верила.

Корр.: Именно поэтому у вас была такая тяжелая адаптация, насколько я знаю.

Вероника: Да, да. У меня была очень тяжелая адаптация, потому что я не верила никому. И потому что… я боялась поверить. Потому что поверить и потом разочароваться – спасибо, я уже один раз разочаровалась… когда меня… ну… вышвырнули из дома. Во всяком случае, та женщина, биологическая мать, сделала это, ничего не объяснив, ни за что… ну, то есть, вообще никак… И потому вот это разочарование, это очень-очень такая глубокая рана, очень… тяжелый момент. Лучше не очаровываться, чтоб не разочаровываться потом.

Корр.: Ну да.

Вероника: Да. Поэтому, я как-то, вот, понимала, что… Ну и пусть мама говорит, что любит! А я все равно не верю. Пусть докажет. В те семь лет я для себя просто не видела другого выхода. Вот представьте: ребенок после детского дома, где он чего только ни видел-перевидел, столько всего перенес… Вдруг он попадает в семью, где слышит только одно: «Я тебя люблю», «Ты мне нужна»… С чего вдруг? Почему я, чужой ребенок?.. Ведь мне уже не несколько месяцев, а семь лет… то есть, школьный возраст… понимающий, что это не моя родная мама, что, в общем-то, просто женщина, которая ко мне приезжала и к которой я, ну… хорошо отношусь. Но не больше. Это же совершенно не любовь, это даже не было каким-то… уважением. Это просто хорошее отношение. Знаете, ну, так хорошо мы можем относиться, в общем-то, к каждому.

Корр.: Как долго это длилось?

Вероника: Ну, наверное, не знаю… (усмехается) Я думаю, что года, может быть, полтора-два. В принципе, для ребенка, который долго пробыл в детском доме, там, или в интернате, само слово «мама», уже не несет никакой ценности. Там просто хочется человека, который бы тебя оберегал, с которым ты бы мог… Мама ли это? Ну, это может быть друг.  Мне было легче потом, а сначала очень тяжело. Когда я внутренне сопротивлялась… «Я не хочу, чтобы это была моя мама…» Ну почему со мной было трудно, когда я попала в семью? Потому что это тоже какой-то обман… Ну не она же меня родила?! Почему вдруг я должна называть ее мамой? Почему я должна ощущать ее своей мамой?.. Но потом, когда изо дня в день, из года в год ты видишь, что для тебя человек делает, это совершенно… вы же понимаете, да? Это не уровень, что я, там, покупаю тебе шоколадки, и это… а-ля такая любовь.

Корр. (одновременно): Ну понятно.

Вероника: Какое количество слез, какое количество такой заботы внутренней… Когда ты, я не знаю, идешь под дождем, а тебе говорят, там, «Ты не забыла зонтик?» Или «Сапожки надень», да? Ну, вы знаете, просто такая элементарная забота… Которая меня даже испугала... Потому что это все, опять же… Пугает то, что непонятно. Пугает то, что, в общем-то… совершенно непривычно. И все мы… правильно вы начали передачу с того, что все мы правда из детства. Даже сейчас, если что-то такое случится у ребенка... Например, он попадает в новую какую-то ситуацию, в новую семью… Ну, ему ничего не сделали еще... А он уже боится. Он боится попросить, он боится расплакаться. Ну, во всяком случае, у меня так было. В общем-то, срывается маска. Потому что... я вот всегда в детском доме была такой, да? «Я железный человек, меня ничего не сломит, и мне вообще не больно, бейте меня, сколько хотите, ругайте, сколько хотите, только никогда вы моих слез не увидите, и я буду всегда вам в лицо смеяться». Вот такой я была в детском доме. И, конечно, вы представляете, сколько маме было труда, эмоционального и даже психологического, чтобы вот эту вот так называемую сталь…

Корр. (посказывает): Растопить.

Вероника: Растопить, да, и сказать о том, что… «Знаешь, человек имеет право на то, чтобы поплакать»… Она стала скорее не мамой, а таким другом. Потом стала мамой. Для начала у меня вот это был просто очень близкий для меня друг. Мне так было психологически спокойно воспринимать ее как друга. Это просто человек, с которым я могу поговорить обо всем. Я могу с ней пофилософствовать, я могу даже какую-нибудь, там, глупость сказать, или… разобраться в чем-то. Ну, вот так, да.

Корр.: И до сих пор так?

Вероника:  Сейчас, да, конечно… (смеется) Я очень счастлива.  Ну и тогда, конечно, имеется в виду, когда я была маленькой. Когда я попала только в семью, и когда... прошла адаптация… Я же в 14 лет приехала одна в Москву и начала учиться. У меня была цель – стать саксофонисткой, закончить, Гнесинку — училище, академию, потом аспирантуру… И только тогда, на самом деле, в 15 лет, я поняла, что… О боже, спасибо тебе большое! Если б я родилась, так скажем, в самой обычной семье, кто знает… Я бы, наверное, струсила или не выдержала того периода… В эти  1996, 1997 годы остаться одной, в Москве… без мамы. Когда не было мобильных телефонов, компьютеров, и так далее. И когда ты здесь опять один на один… И вот у меня такое, знаете, некое дежавю сложилось. Мне было 14 с половиной. И вот я опять… Но все-таки уже что-то понимающая, с каким-то багажом. Да. И я одна, и тут я уже борюсь... за свое будущее. Вот. И на самом деле, мне даже помогали вспоминания о том времени, когда я была в детском доме, А почему? Потому что, знаете, столько боли… И тогда я поняла для себя, в 15 лет я открыла это, что, оказывается, она все еще есть, эта боль, а мне казалось, что она уже прошла… Но, оказывается, нет… И вот когда ты через голод, через холод… начинаешь все равно играть, и ты понимаешь, что ты это делаешь не ради себя, а ради тех ребят, которые сейчас находятся в детском доме или в интернате. И которые тоже очень хотят в семью… Может, кто-то даже и не хочет в семью, но он понимает, что это чудовищная несправедливость,  что я здесь, и что я этого совершенно не достоин. И это правда. Самое ужасное, что это правда, и ребенок понимает, что он прав. И он понимает, что ничего не может сделать. И что он там никто. Не нужно ни уважать, ни как-то считаться с ребенком, который находится в детском доме или в интернате… Поэтому, вот… я как-то так для себя решила, что я хочу все больше, и больше, и больше конкурсов выигрывать... Не ради того, знаете ли, чтобы потешить свое самолюбие… Просто сделать это ради детей. Чтобы те же самые дети в моменты отчаяния понимали, что это не конец! И что можно вот так жить, выйти из ничего и никого, и все-таки добиться того, что… зал будет стоять и аплодировать тебе. Ты будешь играть, а люди будут плакать. И что… то, что ты играешь… ты такой настоящий. Ты везде настоящий. Это большое, великое счастье – быть настоящим, быть таким, какой ты есть... Но, как известно, над счастьем надо трудиться. И жизнь неоднократно будет испытывать человека, говоря, вот тебе выбор: оставаться самим собой в этой ситуации или за какие-то блага, еще за что-то, вдруг (вздыхает) резко стать другим. Ну, то есть пойти против себя. Вот. Поэтому, я счастлива в том, что… Если говорить о сегодняшнем дне и о моем понимании счастья… Я счастлива из-за того, что несмотря ни на что, я остаюсь сама собой. И честна, честна в музыке. Для меня очень важно играя, до конца… открываться, чтобы потом не было стыдно смотреть людям в глаза…

ЧАСТЬ 2. «Святая к музыке любовь»

(Звучит фрагмент из «Либертанго» Астора Пьяццолы в исполнении Вероники Кожухаровой)

Корр.: Я бы хотела затронуть именно музыкальную сторону вашей жизни. Как все начиналось? Вы помните, как вы пришли первый раз в музыкальную школу?

Вероника: Да, конечно!

Корр.: Как это было? Кто вас привел?

Вероника: Привела меня мама. Но не только меня, а… на тот момент в моей семье было семь человек…

Корр.: Детей?

Вероника: Детей. Да. Почему-то мама решила, чтобы все играли на фортепиано. Почему? Потому что это самый такой универсальный инструмент, как мне кажется сейчас, и у нас, у детей, которые… ну, не одна же я была в детском доме, там… Это было что-то вообще невероятное, такая, знаете, страница… из другой какой-то книги, из какого-то другого романа…

Корр. (одновременно): Из другой жизни.

Вероника: Из другой вообще жизни, о которой никогда никто вообще не рассказывал и вдруг… Тут музыкальная школа. Ух ты! И здесь, оказывается, тоже есть учителя! Ух ты! Здесь надо еще столько предметов… это совершенно не общеобразовательная школа, нечто абсолютно другое. Другой мир. Мир, который нам открыла мама. Меня не взяли в музыкальную школу, это было в городе Симферополе…

Корр.: А почему не взяли?

Вероника (одновременно): Ну, опять же… из-за моего характера. Тетенька мне, допустим, говорит: «Девочка, похлопай!» А я думаю: «Я что, в цирке, что ли?» (корр. смеется) Вот это характер. Понимаете, это…

Корр. (одновременно): Мне мама ваша говорила… извините, перебиваю… Вика она вас называет,да?..

Вероника: Да-да-да.

Корр.: До сих пор, наверное?

Вероника: Да, это правда.

Корр. (продолжает): Она говорит: «Вот с Викой так: либо мы делаем так, как хочет она, либо мы не делаем вообще никак». Да?

Вероника: Это не совсем так, конечно… Мы либо договариваемся, либо... Но договор не такой, что: «Я тебе — это, а ты мне – это». Совершенно не в том дело. Я… Иногда меня действительно заносит. Я очень эмоциональный, импульсивный человек, и иногда я могу как-то немножко отклониться не в очень правильное направление… То есть, не под тем углом смотреть на какие-то вещи. И тогда мне мама просто аккуратно рассказывает, что: «Знаешь, если ты, поступишь так, то будут такие-то и такие-то последствия. А если ты поступишь вот так, то будет так, так, так, так». И… ну, понятно, то есть, у меня выбор. Вот что мне самой хочется. Так что, вот, договориться – да, но вот так… Хотя иногда бывает, конечно… Вот что-то мной ведет. Я буду только так! И все. Не знаю, не могу объяснить, почему. Просто чувствую. А с музыкальной школой… Я пришла и тут мне: «Давай, похлопай-потопай». Я этого не хочу, я это не умею и так далее. Ну, в общем, можно это воспринять как каприз. Хотя это было другое: я не хотела себя ощущать какой-то обезьянкой в цирке. Почему именно обезьянка в цирке? Я объясню. Когда мама нас взяла… опять же, я напомню, это был 1989 год, когда она нас, детей, взяла из детского дома… В то время в городе Симферополе это было... что-то невероятное. Как?! Вот, женщина, и… Ну, то есть, об этом громко, во всяком случае, никто не рассказывал. А тут, значит, моя мама и еще наши друзья — тетя Лена Горелкина, с которой… мы вообще через стенку жили, очень здорово было общаться. В общем, не на большой улице, на которой мы жили, да, сразу две такие большие приемные семьи. И, конечно, соседи… ну… знаете, кроме как обезьянок нас не воспринимали. А мама ничего не замечала... Собственно, как и тетя Лена, потому что они обе настолько это делали… знаете, такой порыв души был... Может быть, они все-таки замечали… Я думаю, что, может быть, даже их что-то обижало, но, знаете, когда человек делает от души, он какие-то вещи просто не слышит, как будто уши закрыты. Да. Но вернемся к музыкальной школе. Я уже сказала, что в первый раз меня туда не взяли — из-за моего характера. Не хотела быть обезьянкой. Правда, это знала только я, даже мама не знала, почему я отказываюсь. Она мне просто говорила: «Вика! Ну опять!.. Ну что за поведение! Ну, господи, это что, так для тебя сложно?» Я говорю: «Я не буду это делать!» И не считала нужным даже объяснять это маме, почему. Вот. Ну, не будешь – не надо. Но тем не менее, я страшно хотела заниматься музыкой. Вот почему – не знаю. Потому, наверное, что я просто поняла: это какой-то другой мир. Меня второй раз мама отвела в музыкальную школу, в итоге меня взяли, в эту же школу. Позвонили, сказали, что есть одно бесплатное место и нет желающих, поэтому… «Ну, приводите уже...» Как одолжение.

Корр.: Так и быть.

Вероника: Да: «Так уж и быть, приводите свою дочку… Но мы вам сразу говорим: она и музыка – это две вещи абсолютно противоположные вообще…» Два противоположных мира.

Корр.: Они, наверное, нас сейчас слушают... (смеется)

Вероника: Все может быть, ну, хорошо. Привет им большой! Спасибо! (смеется) Ну, в общем, знаете, с таким большим одолжением меня взяли в музыкальную школу. Недолго я там, правда, пробыла, потому что, опять же, повторюсь… не приемлю насилие ни в каком виде. Ни в моральном, ни в физическом, ни в каком. Я пришла в класс, и учительница, там, 25 раз мне сказала, что надо руку ставить яблочком, а я все время это забывала, да? И ровно, в общем, ставила. То есть, не делала... пальцы яблочком не ставила на фортепиано. И… На какой-то там очередной урок прихожу, и опять – играю прямыми пальцами. Ее уже… видимо, достало... ну, все рассказывать… Она берет линейку и… подходит со спины, то есть попыталась меня ударить. Но не тут-то было, потому что в то время я уже ходила на айкидо. А там меня научили, я в этом плане была очень талантливой девочкой... Я сразу, со второго урока поняла, что такое так называемый «третий глаз». Вот. Который находится на затылке, то есть, это какое-то невероятное чувство, там, ну, опасности или еще чего… И вот… вдруг, непонятно почему, открылся третий глаз, и я почувствовала какую-то опасность. Я голову просто подняла наверх и увидела, знаете, как в замедленной съемке, что уже летит в меня линейка. В общем,  я ее схватила, у меня реакция очень хорошая. Вот. И я, собственно, в воздухе схватила эту линейку… В общем, сломала ее об колено и бросила в учительницу со словами «Дура!» И ушла. Ну, конечно… Представляете, такое сказать учительнице, вообще…

Корр. (одновременно): Скандал.

Вероника: Ужас просто! И, опять же, это не потому, что я так считала и хотела ей сделать больно… Ну, просто вот это какая-то импульсивность... Потом маму вызвали в музыкальную школу. Естественно, меня отчислили. Я очень сожалела потом сама об этом, я понимала, отдавала себе отчет в том, что так никогда нельзя со взрослыми разговаривать, что так нельзя. Но… в те секунды, когда это происходило, я просто увидела вот эту агрессию, меня хотели ударить. Ну, в общем, переживала сама потом. Все ходили в музыкальную школу, и я очень сильно себя корила, что вот если б я такого не сделала, и все-таки перетерпела бы это, я сейчас бы тоже со всеми ходила в музыкальную школу… И тем не менее, я очень сильно плакала, я все время подходила к маме, просила: «Пожалуйста, отдай меня в музыкальную школу…» Она отвечала: «О, нет!..» Она говорила: «Что угодно, только не в музыкальную школу! Чтоб мне опять вот так вот краснеть за тебя? Не-не-не!» Так продолжалось какое-то время… Я опять плакала и говорила: «Я очень хочу в музыкальную школу! Я не понимаю, но я хочу!» Как будто… Ну, вот, у меня такое ощущение, что какая-то такая, знаете, одержимость появилась. Вот хочу и все! Тогда мама нашла какого-то частного педагога по фортепиано недалеко от дома. Я ходила к этой учительнице, все было очень здорово, мне даже очень нравилось, но тогда уже не нравилось маме, потому что, занимаясь полгода, я кроме, там, «Василек-василек, мой любимый цветок» ничего вообще не могла сыграть. Тут мама встала, значит, в позу: нет и все! Ты не будешь больше ходить, потому что это ну, просто пустая трата времени. А еще через какое-то… ну, там, буквально через месяц после того, как мама фактически приняла решение меня забрать с этих частных уроков, ей позвонили… Из второй музыкальной школы города Симферополя  (смеется) это просто, вот, как-то, я не знаю… и сказали, что есть бесплатные места на духовые инструменты. А кто-то уже начал ныть: «Мам, ну фортепиано… мы не хотим…» Да она и сама видела, что детям уже не в интерес это фортепиано, поэтому она всех созвала и говорит: «Дети! У меня такая, новость. Из второй музыкальной школы, в которую вы все ходите и прекрасно знаете ее, поступило предложение с другого факультета, именно с духового, где играют на духовых инструментах. Вы понимаете, что такое духовые инструменты?» Мама стала нам объяснять, потому что кто-то вообще не понимал, кто-то понимал, но так, очень расплывчато… Мама говорит: «Ну, в общем, я готова вам предложить и хочу вам показать, что такое духовые инструменты для тех, кто вообще не понимает, что это такое, и… можно поменять – не ходить на фортепиано, кто совершенно не хочет этого, а, пойти на духовые инструменты». Но мама говорила это всем, кроме меня. Потому что именно в тот момент маме тоже просто позвонили и сказали, что у меня какая-то там… феноменальная одаренность в спорте. И что: «У вас абсолютно уникальная девочка, которой физические нагрузки совершенно нипочем».

Корр. (одновременно): Ну еще бы, такая закалка была в детстве!

Вероника: Да, да-да-да, конечно. Вот. Она ничего не боится, она бесстрашная, она может подтянуться, там, не знаю, 50 раз, отжаться 100… Ну вообще, то есть. И не устает. И куча энергии… «Вы понимаете, что она вообще может стать… олимпийской чемпионкой?!» Поэтому, мама как-то для себя уже определилась, что я…

Корр. (одновременно): Решила.

Вероника: Решила, да, что я пойду в спорт. Ну что ж, спортсменка – тоже неплохо. Я говорю: «Мама! Я хочу на духовые инструменты!» Она говорит: «О, нет! С тобой все понятно, - говорит. - Ты у нас будешь спортсменкой!» Я говорю: «Что?! Я не хочу!» Она говорит: «Ну почему?» Я сказала: «Нет, мам. Я не пойду в спорт. И вообще… Если ты меня сейчас не возьмешь в музыкальную школу, я вообще не буду ходить на физкультуру!» Ну, такой шантаж, конечно, пошел. Мама уже в ярости говорит: «Я тебе сказала! Я тебя не возьму в музыкальную школу!» Я говорю: «Ну почему?!» Она говорит: «Да потому, что ты даже ноты выучить не можешь!.. Ты играешь, но просто так, фактически по слуху. Как ты будешь потом играть концерты, симфонии, если ты даже не можешь семь нот выучить?» В общем, такой… упрек был в мой адрес со стороны мамы. Она говорит: «Пойдут те, кто уже ходит на фортепиано, и кто уже знает ноты». Ну и так далее, так далее… В общем, от отчаяния я вышла на балкон и со всей мощи, что было сил, я закричала о том, что меня не пускают в музыкальную школу. Естественно… вы понимаете, да? Вышли… соседи…

Корр. (перебивает): На всю улицу, да?

Вероника: Ну да. Я просто с балкона кричала: «Меня не пускают…» Вот… просто вот… отдельными такими слогами…

Корр. (смеется): Бедная мама…

Вероника: Конечно, бедная! Вот. Ну а что мне оставалось делать, если мама не верила в то, что я хочу заниматься? Ну, то есть, она не то, что не верила, она просто смотрела по фактам, что раз «она не может выучить, значит, ей это тяжело». Вот видите, любовь, она такая штука… очень тонкая, видимо, иногда… такая неоднозначная… Потому что через призму своей материнской любви ко мне, она хотела, чтоб я не мучилась и чтоб мне было легче. Вот. Видите, а тут вот как коса на камень… Я-то все равно понимала, что я хочу. Но не могла объяснить. Казалось бы, мама мне все объясняет с точки зрения того, что я не могу ничего выучить, даже ноты запомнить не могу… Вот. Вроде и не поспоришь, все именно так. А я все равно хочу, и не могу объяснить, почему это происходит… Я просыпаюсь ночью и слышу музыку внутри. И я не понимаю, почему со мной это происходит. … Тем не менее, факт оставался фактом. Ну, в общем, приходят соседи, говорят маме: «О боже! Кошмар! Как вы можете! Что вы за мать!» В общем, начинают ее ругать. А мне так стыдно… Я уже была готова кричать: «Не трогайте мою маму!..» А они: «Мы своих детей не можем выгнать в музыкальную школу… А здесь ребенок орет, хочет невероятно, а вы, значит, его не отпускаете в музыкальную школу… Да что ж вы за мать!..» И так далее. Тут я, конечно… у меня слезы пошли, потому что я поняла, что у меня, конечно, самая прекрасная мама, а я опять ее подставила... Но я не видела другого выхода. Мне было бесконечно горько, но подойти сказать: «Мама, извини!» – для меня это было нечто сложное совершенно. И поэтому я решила промолчать. Вернее, и не извинилась, но мне было очень больно. Я поняла, что наделала своим поступком. Хотя, конечно, я не осознавала, что если буду кричать, кто-то может прийти… на помощь.

Корр.: И начать маму стыдить.

Вероника: Да! Конечно! Все это, естественно, было при детях, и дети потом вообще меня заклевали: «Да как ты можешь! Ты так над ней постоянно издеваешься!» И так далее. Я говорю: «Я не издевалась вообще!» Ну, в общем, неважно. Мама меня взяла за руку, говорит: «Ладно, хорошо! Пойдем!» Но она шипела на меня всю дорогу, конечно. Но мне уже было все равно, потому что я совершенно не слышала, что мне мама говорила, за что она меня пилила, потому что у меня уже был факт… опять постфактум… что я еду наконец в музыкальную школу!

Корр.: Добилась своего.

Вероника: Да, что я просто добилась своего. Э-э… немножко был осадок из-за того, что я невольно так подставила маму, но даже это не так меня уже… угнетало…

Корр. (одновременно): Расстраивало.

Вероника: Да, внутренне… Сколько то, что, вот, мы уже едем! Еще шаг, еще чуть-чуть, и я в музыкальной школе опять буду учиться… В общем, пришли педагоги, которые учат детей в музыкальной школе, стали показывать всякие разные духовые инструменты: и гобой, и флейту, и фагот, и кларнет, разные-разные. В том числе и саксофон. И вот тут…  Интересно вообще, конечно… Просто какая-то ирония судьбы… Единственный инструмент, который мне совершенно не понравился, это был саксофон. Я вообще не хотела на нем играть. Наотрез! Вот не хочу, и все. Когда стали уже детей записывать, и тоже… подошли к директору школы, и директор записывала, кто будет… Наташа говорит: «Ну, я на барабана». Мама такая: «Наташ… Ты на барабанах? Ты?! Которая такая тихая, спокойная… и на барабанах?!» – «Мама, я так хочу!» – «Ну хорошо-хорошо, я молчу… Пусть будет барабан. Все, что угодно». Ну, тут, значит, все, там… «Ты на кларнет? Хорошо! Ты будешь на кларнете… Ты на тромбоне? Хорошо! Ты на валторне? Хорошо!» Вот мама всем говорила да-да-да, и только когда до меня дошла очередь, и меня спросили: «Вероника, на чем ты хочешь играть?» Я сказала: «Ну конечно, на флейте!» И тут мама у меня просто села на стул сразу так резко: «Что? Ты? На флейте?!» Я говорю: «Ну мне нравится! Это очень красивый инструмент!» Мама говорит: «О, боже…» Нет, говорит, нет-нет-нет , говорит, на флейте ты точно не будешь играть! И тут у меня: «Ну почему?! Почему все идут туда, куда они хотят, а мне ты не хочешь, вот, сделать так, чтобы мне было хорошо?» Мама говорит: «Понимаешь, Вик, флейта – это такой инструмент, на котором играют девочки, которые носят банты». В школу.

Корр. (одновременно): И юбочки.

Вероника: Юбочки, да. Такие, вот, они…Они с куклами сидят играют. Она мне стала говорить все то, что, она знала прекрасно, что я ненавижу: я ненавидела в куклы играть, мне казалось, что это так тупо! И поэтому, когда я услышала, что в куклы играют, что такие девочки будут, и что, вот… Ну, в общем, и что нельзя будет кататься на велосипеде и бегать, там, по крышам, играть в войнушки, которые я очень любила… И поэтому, она говорит, такие, кто любят на велосипедах, в футбол, там, гонять во дворе, и так далее, придумали саксофон. Просто мама как-то так вот, через эту призму… Я такая: «А-а, да?» Она: «Да! Поэтому, ты будешь играть на саксофоне» Я говорю: «Ну-у… Вообще-то, мне он, конечно, не нравится… Вообще, я не хочу, конечно, на нем играть… но, если так… ну… Ну, в принципе, да. Ну да, хорошо, ладно!» Потому что от велосипеда я не собиралась отказываться, от футбола тоже. И как-то я вот, ну, может быть, по-детски, что ли… В общем, да, я выбрала саксофон. Не я выбрала, мама выбрала. Я сказала: «Ну, ладно, хорошо, саксофон так саксофон». Действительно, какая разница, – я тогда себе подумала – чем заниматься? Лишь бы музыкой. Ну, пусть будет саксофон. И вот стала я заниматься саксофоном. Через два месяца я поняла, что у меня какая-то такая дикая влюбленность в этот инструмент. Мне нравится все в нем, нравится даже то, что я рыжая, и он рыжий. И вот какие-то такие моменты я стала наблюдать… Вскоре я поняла, что, может быть, действительно, это и есть моя судьба. Ну и мама, конечно, очень педалировала в тот момент. Я ноты выучила буквально за там день. Просто, знаете, если до этого я ноты не могла выучить там в течение там, не знаю, полутора лет, то когда произошел интерес сумасшедший абсолютно к инструменту, к саксофону, я за вечер их выучила. Ну, даже ничего мне не стоило совершенно, это мгновенно произошло, причем со всеми там диезами и бемолями. Вот тогда-то мама вздохнула. Потому что вся моя энергия, все мои мысли, вся моя любовь, вся моя нежность, все, что было заложено во мне, оказывается, его очень много, оно было просто крайне глубоко, просто очень глубоко, вот как бы вытащил, стал вытаскивать саксофон. Даже в какой-то момент мама как бы даже перестала быть другом для меня, единственным другом, всем моим «я» это был только инструмент. Я безумно в него влюбилась, когда мне было девять лет, я поняла, что вот это все! Это тот, которому можно доверять. И, самое главное, слава тебе господи, он не умеет разговаривать, то есть он умеет разговаривать, но его никто никогда не поймет, – подумала я тогда, в детстве, а значит, я могу ему все-все-все тайны открывать и там свои секреты, свою печаль, свою радость, чувства, что он никогда никому не расскажет, и только я буду знать, что с ним. Ну, для меня это было вообще сумасшествие, то есть понимаете, меня так накрыло в детстве!.. Именно когда вот появился саксофон. Где-то через два месяца это произошло, как я начала заниматься. Я не знаю, что это – магия, чудо, но что-то такое произошло. Да, и все. И вся моя жизнь вот как бы кардинально…

Корр.: Изменилась.

Вероника: Стала меняться, да. Мама была счастлива, потому что… если было что-то не так, ну, предположим, я не знаю, принесла «двойку» из школы, скажем, забыла выучить стих, что бывало со мной. Оттого что я вот читала огромное количество литературы про саксофон, я могла спокойно забыть выучить стих там или еще какое-то сделать задание. Опять же говорю, все было вокруг саксофона - картиночки, журналы, все вырезала, все собирала, что такое, такое… Ну то есть абсолютно поглощена этим всем. И когда я забыла в школе выучить стих, и принесла дневник, и мама увидела, что у меня «два», говорит: «Ну вот, прекрасно, теперь у нас саксофон будет жить только в шкафу, а ты его будешь видеть по телевизору». У меня был такой ужас и страх, и вообще, мне кажется, что все, меня опять запирают в мой мир какой-то …

Корр.: Жестоко.

Вероника: Ну, в общем, да. Но я не скажу, что жестоко, жестко – это да. Да, очень даже жестко мне как-то сказала. И я поняла – ну ладно, хорошо.

Корр.: После этого «двоек» не было.

Вероника: Да, все, просто вот мама поняла, что… это тот самый «ключ»… Может быть, она молилась богам, и они ей выдали…

Корр.:  …этот ключ.

Вероника: Какой-то ключ, да, какой-то рычаг, который – вот все… Ну, вот пример.  В то время мама давала мне возможность гулять только в воскресенье, и только один час, на выбор – или велосипед один час, или мультики. Все остальное время я занималась. То, что я уже тогда не просто была ученицей музыкальной школы, я даже гордость была и на почетной доске моя фотография висела… Но меня это все не занимало. Знаете, есть такие дети, которые там гордятся… Ну, нет!

Корр.: Ну, наверное, приятно было, нет?

Вероника: Да, нет. Ну, вы знаете, как-то не… То есть мне приятно, но я… Это вот такой парадокс, вообще, конечно, колоссальный! При всей какой-то, казалось бы, моей дерзости, какого-то такого, даже порой было, хамства какого-то, и какой-то такой смелости, открытости, я была чрезвычайно скромным человеком внутри себя. И даже какие-то мои, там, первые премии, которые я потом стала в конкурсе занимать и так далее, мне было как-то неудобно внутри себя, что вот я выиграла, а другой, оказывается, нет. Ему больно. И я это, естественно, никому не говорила, но внутри меня это, конечно, было. Ну, вот. В общем, как-то вот иногда даже ночью я, бывало, плакала. Оттого, что я уже выиграла, там, предположим, уже четвертый конкурс международный, я беру, первую премию, вот…

Корр.: А первый конкурс какой у вас был и где? Вообще, свой первый успех вы помните, самый первый?

Вероника: Да, помню, это было в городе Симферополе. Международный, по-моему, у него был статус, конкурс «Юный виртуоз», как-то так назывался, да.

Корр.: Вы к тому времени сколько уже занимались?

Вероника: Полтора года. Ну, я уже играла очень сложные вещи, какие обычно играют в училище. А я училась где-то в третьем классе, наверное.

Корр.: Ну, такому ученику способному, наверное, нужен и учитель тоже хороший, да? Как было?

Вероника: Ну, вы знаете… С учителями все было не так просто. Я, в принципе, такой человек – не люблю диктатуру. Мне нельзя сказать, что вот это так – и все. Я, может быть, и согласна, что так, но просто объясните, почему так? И я очень не люблю, когда мне говорят: «Я сказал!». Все, у меня мгновенно пропадает желание что-то делать…

Корр.: То есть у вас больше было самообразования?

Вероника: Ну, нет. Мне, конечно, очень помогла мама. Причем именно я сейчас говорю про музыкальную историю.

Корр.: Да, да.

Вероника: Да, да. Вспоминаю в связи с этим… Была зима, и все пошли гулять, за мной пришла какая-то знакомая. Ну, это Симферополь, надо понимать, Крым, и там очень редко когда бывает снег. И вот в ту зиму очень много снега выпало.

Корр.: Ну, на юге это праздник всегда.

Вероника: Да, и это было невероятно для детей, которые живут в Крыму. Было столько счастья, потому что это как раз тот момент, когда можно кататься на санках, играть в снежки!.. Ну, это фантастическое что-то был. Потому что обычно в Новый год в Крыму всегда бывает дождь. Ну вот, а тогда было много сугробов, снега, все дети катались с горок. Ко мне приходят – бери санки, давай на улицу быстрее, там такие конкурсы уже проходят!.. Я страшно любила все конкурсы, участвовать и выигрывать. Ну, это вот чувство лидерства какое-то у меня было… Я такая, очень довольная: «Да, да, сейчас я выйду». Прибегаю на кухню, мама готовит ужин, я говорю: «Мам, я пойду погуляю»… На что мама очень спокойно смотрит на меня и говорит: «Тебе надо позаниматься саксофоном». Я такая: «О, нет! Пожалуйста! Ну, хорошо, давай, я час погуляю, ну хотя бы полчаса погуляю... Ну вообще, ну, пожалуйста!» В общем, я стала так дико ныть: «Пожалуйста, выпусти меня на улицу и, пожалуйста, разреши мне, чтоб я погуляла». Мама очень спокойно: «Нет. Тебе нужно заниматься саксофоном». Я говорю: «Мама, я завтра позанимаюсь, можно? Завтра я буду заниматься пять часов. Но сегодня… Ну, пожалуйста!» И тогда мама, я помню, посадила меня к себе на колени, на кухне, и сказала: «Дочка, жизнь такая штука, когда все время тебя будет что-то как бы отвлекать от саксофона, и ты будешь каждый раз делать выбор. Но даже взрослые люди, бывает, ошибаются, и они как бы хотят думать – ну, ладно, я сегодня себе позволю расслабиться, а завтра вот уже все, завтра я возьму себя в руки, да. Но вот это называется «провокация». Как она говорила: «Вот, жизнь, она вот делает такие моменты и будет делать. Поэтому тебе надо вот сейчас понимать, что вот это так. Тебе надо заниматься саксофоном. Конечно, – говорит, – ты можешь сейчас плюнуть на то, что я тебе сказала, и пойти гулять»… Но меня так за живое зацепило, что я тогда расплакалась, и поняла. Я ж ребенок все равно еще, мне девять лет было, представьте, как вот для меня это … Я помню, это был очень сложный выбор. Ну и, в общем, я не пошла гулять. Я стояла, играла на саксофоне, смотрела в окно, как там все катаются на санках, и плакала. И вот тогда, когда мама пришла ко мне в комнату, она говорит: «Тебе обидно, да?» – Мне, говорю, да, мне очень обидно. Она говорит: «То, что тебе обидно, и что у тебя такие слезы, – говорит, – это очень хорошо». Я сказала: «Да мама!» - «Сейчас просто играй музыку, которую ты захочешь, и вот выскажи эту боль, только через музыку». И тогда я стала играть, и как-то высказывать, ну, в общем, мама мне поверила через музыку. Вот. А потом, где-то через неделю, я стала играть музыку, у меня такая была, ну, испанская музыка, я помню, «Астурия» Бюссера играла, и мама залетает с невероятным криком: «Я тебе не верю!» Имеется в виду, что я играю. И она слышит, что только ноты звучат, что нет никакой драматургии, хотя у меня мама абсолютно немузыкальна, без музыкального образования, вот у нее просто какое-то такое нутро или какая-то такая интуиция. Она говорит: «Я тебе не верю! Ты неправильно играешь, ты фальшиво играешь!» «Как фальшиво? – говорю. – Я все те ноты играю». «Да при чем тут ноты?! Ты пойми, что музыка, понимаешь, это как…» Я помню, это так искренне было, она с таким сопереживанием, с такой энергией. О, боже! Я вообще стояла, тогда я просто… Я думала, что мама – это тот человек, который, ну, отвел, и ей как бы в принципе…

Корр.: Все равно.

Вероника: Все равно, да. А тут, оказалось, через вот этот какой-то крик, что-то вот я услышала, столько надрывности, что, оказывается, ей вообще не все равно. И даже, несмотря на то, что она там с кем-то делает уроки, помогает, или там на кухне, или стирает, или еще что-то, она, оказывается, все слышит, она сопереживает и как-то, оказывается, участвует вообще вот в этой жизни, что касается саксофона, музыки. Я тогда очень спокойно говорю: «Мама, я вообще играю все те ноты, которые написаны вот в учебнике. «Да причем здесь ноты, Вика, ты о чем вообще?! Музыкант, понимаешь, это человек, который живет, а не который исполняет». И вот это вот для меня вообще было колоссально… Человек, не имеющий образования, но который как-то вот именно в тот вечер, ну, все сложилось – как-то вот звезды сошлись, я не знаю, и вот с той энергией, с теми глазами, в общем, какими-то сумасшедшими абсолютно, мамиными, с такой какой-то отдачей, даже со слезами на глазах она это все говорила, я помню, что меня как-то вообще как будто, я не знаю, просто выстрелили в меня! И вот началась вот эта переоценка ценностей, ну, вообще всего -  и к маме отношения, и к музыке, в общем, все-все-все. И вот тогда у меня как-то сомкнулось в голове, что так, значит, есть мама и саксофон – вот мои два друга. Вот тогда вот как-то, после того крика, какого-то совершенно неожиданного, после того как я увидела какую-то бесконечную любовь и заботу вот в этом даже, даже в крике… Я услышала не крик, а именно заботу, что ей не все равно. И это уже осталось навсегда.

Корр.: Саксофон, понятно, это друг, это близкий человек, если можно так сказать, да?

Вероника: Да, да.

Корр.: Да, но, тем не менее, хотелось бы все-таки спросить: а вот вы как-то представляете себе свою семью?

Вероника: Ну, как… Как-то да. Если вот вы ведете к тому, возьму ли я ребенка или нет?

Корр.: Ну, я не хочу так в лоб. Во-первых, это движение души должно быть, и вы, в общем-то, не обязаны, как мне кажется…

Вероника: Да, но просто я могу вам ответить на этот вопрос, что да, я бы очень хотела взять ребенка. Такой у меня есть, да, порыв такой, внутренний.

Корр.: План.

Вероника: В планах, да, я очень хочу ребенка взять. Чтоб это было мое… Просто я знаю, о чем я говорю. Я не могу все рассказать в словах, не потому что это секрет какой-то, просто не все можно сказать словами… Вот так скажем.

Корр. Угу.

Вероника: Просто чувства…Знаете, как? О любви не говорят. Как-то так.

Корр.: Но это не то, что вот… чувство долга?

Вероника: Нет. Упаси боже, вообще нет. А что, кому я должна? Чувство долга, это… Я говорила уже в этой передаче о том, что детский дом можно сопоставить с тюрьмой. Там вообще не нужна личность, в тюрьме. Я говорю, в тюрьме, в которой взрослые. Там не нужна личность, характер, ты все, ты - заключенный. Ты должен жить и радоваться, и быть человеком. Потому что не каждого человека, в моем понимании, не каждого можно назвать человеком. И вот единственное, что очень хочется, чтобы дети, которые все это испытали, понимали: самое важное, что они могут сделать, – поддерживать тех ребят, которые сейчас находятся там, и, наверное, говорить о том, что такая система, она априори плоха для детей. Я говорю, в частности, про детские дома и интернаты. Когда меня начинают убеждать в том, что это крайне важно… Это не важно, это убийственно для ребенка. Если вы хотите убить ребенка, с точки зрения морали его, и всего, что в нем заложено, именно вот этими вот заведениями, учреждениями, - вы очень правильным идете путем, вы убиваете ребенка, вы убиваете личность. Поэтому я категорически против детских домов и интернатов.

Корр.: Ребенок должен жить в семье.

Вероника: В семье. Безусловно, я просто вот даже хотела бы, если нас слышат, не знаю, какие-то спонсоры, которые, действительно, абсолютно искренне думают, что, давая там деньги, перечисляя в детские дома какие-то пожертвования и так далее, что они таким образом помогают детям… Уважаемые, я вас должна разочаровать: вы помогаете не детям. Вы  помогаете, я не знаю, нянечкам, директору детского дома…

Корр.: И их детям.

Вероника: И их детям, внукам, родственникам… А детям вы не помогаете. Если хотите помочь детям, все, что вы можете сделать, действительно помочь, это просто взять ребенка.

Корр.: Ну, либо, может, помочь тому, кто взял, если сами не могут?

Вероника: Да. Или как-то попытаться найти ребенку семью…

(Звучит заключительный фрагмент из «Либертанго» Астора Пьяццолы в исполнении Вероники Кожухаровой)

Продолжение следует…